Встреча с судьбой и её последствия.

Алабаста

Город пробуждался в объятиях рассвета, и в его лабиринтах звучала привычная мелодия жизни. Виви, словно призрак, скользила по рыночной площади, и слёзы, словно жемчужины, катились по её щекам - слёзы облегчения и тоски по дому. Тяжёлый груз пережитого давил на плечи, но в сердце теплилась хрупкая надежда: она вернет справедливость, даже если это потребует от неё самой страшной жертвы - сражения с Крокодайлом. Пока Виви была поглощена вихрем воспоминаний, Нами, то ли с материнской, то с сестринской заботой поволокла Луффи в очередной пёстрый магазин с одеждой. Её заботливые руки перебирали наряды, ведь, по её словам счастье может постучаться в любой момент (Прим. уже постучалось, лет так 10 назад и ждёт), и нужно быть встретить его во всеоружии. Луффи, казалось, была равнодушна ко всей этой суете, которая происходила вокруг, как и ко всем попыткам когда-то Макино привить ей любовь к нарядам (Прим. Особенно, если живёшь с бандитами и носишься по лесу со старшим братом весь день в поисках еды. Отличный повод выгулить платье или сарафан, тигры оценят.) "Луффи, ты же девочка! Должна выглядеть как ангел!"- сколько раз эти слова эхом отдавались в её памяти. Но даже сейчас, утопая в безразличии к собственному облику, Луффи замечала на себе, оценивающие взгляды мужчин, которые порой даже не могли отвести от неё глаз. Некоторые из них, завороженные её нечаянной красотой, даже сворачивали шеи, провожая её взглядом в примерочную. (Прим. Повезло же этим несчастным, что на них нет Рыжеволосого Йонко и Эйса, было бы им...) Нами, с трепетом наблюдая за преображением Луффи в примерочной, искренне желала сделать её ещё прекраснее. Она горела желанием раскрыть всю нежность и скрытое очарование капитана. - Может быть, это?- с надеждой в голосе Нами, протянула Луффи белое платье. Открытые плечи и невесомые кружева словно шептали об утончённости и грации. Глаза Луффи расширились от ужаса. Она, готовая пойти на всё ради команды, была категорически против платьев. Их удушающая чопорность каждый раз сковывала её движения, а неуверенность проникала в самое сердце, словно ледяной кинжал. - Нет... только не платье! Что угодно, только не это! Лучше старая футболка, выцветшая и рваная, или потёртые шорты, но не это шёлковое чудовище! - голос Монки дрогнул от отчаяния, словно её обрекали на пытку. - Ты даже не взглянула на него! Просто надень, прошу тебя!- Нами стояла неприступной скалой, в её взгляде читалась непоколебимая решимость. Ей было больно видеть, как их капитан, эта смелая и отважная девушка, противится самому прекрасному, что в ней есть - своей женственности. Сердце Нами обливалось горечью, ведь она успела заметить, как глубоко Монки прячет свою ранимую душу за маской бунтарства. Нами всей душой желала, чтобы хотя бы на миг Монки позволила себе почувствовать себя беззаботной и прекрасной. Вопреки всему своему бунтарскому духу, Луффи, словно под тяжким бременем, поникла, не выдержав мольбы в глазах Нами. Её взгляд, обычно такой озорной, сейчас был полон тихой, почти детской, надежды. И сердце Луффи, не выдержало. Пришлось уступить. Пришлось надеть это проклятое платье с кружевами, чувствуя, как её душа содрогается от внутреннего протеста. Нами ликовала, словно впервые вдохнула воздуха, и её сердце трепетно замирало в ожидании того момента, когда Монки предстанет пред ней в этом платье. А уж каково было самой Мугиваре в этот момент лучше не знать. Миг затянулся в вечность, пока из проклятья кружев и шёлка, как окрестила это платье Луффи, не появилась она сама. Комната затихла. Нами и остальные застыли, словно время над ними потеряло всякую власть. Перед ними стояла не просто красавица - перед ними расцвела нежность, хрупкость, воплощённая мечта. В глазах Мугивары, обычно искрящихся озорством, плескалось робкое изумление, словно она сама не верила в это внезапное преображение. (Прим. Хорошо, что Шанкс отплыл вовремя.)

Где-то на Гранд Лайне.

На Ред Форсе жизнь текла свои неизменным руслом, команда, словно заведённый механизм, усердно хлопотала или доделывала свои дела. Лишь Шанкс, отдалившись от всеобщей суеты, прилёг в тени, и вновь пленник собственных, дерзающих душу дум. Тень печали застилала его лицо, слово предвестие бури, скрывающей клубок неразрешимых вопросов и неутолимую тоску. А было из-за чего. Четыре года прошло с тех пор, как он стал Йонко, но удивление до сих пор не покинуло никого. Цена, которую ему пришлось заплатить, осталась тайной, погребённой в глубине его сердца. С восшествием на этот титул, тяжесть ответственности легла на его плечи непомерным бременем. И где-то в самой глубине души, там, где прятались самые сокровенные страхи и надежды, он молил небеса, чтобы эта весть не дошла до Луффи (Прим. Ей потом дед расскажет) чужими устами. Он жаждал сам рассказать ей об этом.