До пяти

Подушка тёплая, но переворачивать её почему-то не хочется. Место рядом ещё нагрето, и на кончиках пальцев застывает тихая пустота, если аккуратно провести рукой по жёсткой кровати. Хочется уснуть обратно, но сон уже сбежал с пушистых ресниц. Глаза бездумно шарят по потолку. За окном высотки падает мелкий снег. Он кружится, подхватываемый ледяными порывами ветра. Фонарь освещает дерево рядом с одинокой скамейкой. И город как на ладони – сотни машин, неоновые вывески, голоса и звуки. Где-то включился свет в пустой квартире, остановились часы или разбился стеклянный бокал. Кто-то сейчас смеётся, надрывает голос, ругается. Город шумный. Но он пустой. По дорогам вьются клубы снега, и пар вырывается, на секунду прикасаясь к холодным губам. Этот город пропах безразличием. Огромный мегаполис с тысячами необъятных душ, оставшийся теперь один на один с промозглой тягучей темнотой. Ему страшно, но он стоит в тишине, пока его внутренности шумят мелодией листьев и моторами стареньких машин. Джисон слышит этот страх. Ощущает каждый звук, каждый вздох чужой симфонии. Но не слышит своей собственной. В квартире тихо. От того ли, что уши заложило пугающим вакуумом, или все звуки сбежали из четырёх одиноких стен – он не знает. Хану бы сейчас просто провалится. Не важно куда – на задворки пустого сознания или беспробудного сна. Он просто хочет перестать. Перестать чувствовать, думать, пытаться расслышать чужие шаги, не зарычать в одинокой, холодной пустоте. Джисону так надоело из раза в раз возвращаться сюда – в тяжёлую, мягкотелую оболочку с эмоциями и бессвязными мыслями. Он хотел бы знать, где предел, граница, переступив которую, ему будет не вернуться назад. Он мечтал бы прийти в точку невозврата. Ведь возвращаться ему некуда, а этот самый порог мерещится теперь как единственная цель, тоннель, в конце которого перегорела лампочка. Он ведь уже проходил всё это. Все слащавые ступени осознания, приводящие вновь и вновь к одной и той же мысли – винить некого. А жаль, ведь человеку иногда так нужна жертва. Кто-то, кто возьмёт на себя ответственность. Или будет одарен ею насильно. Справедливо или нет – этот вопрос встанет позже, когда станет понятно, что от правды далеко не убежишь. Но хотя бы на время забыть о том, что мелькает в голове, хлопьями оседает на плечах, невольно заставляя сгорбиться – те самые желанные секунды истинного блаженства, пока мысли снова не отравляет беспробудный хаос. Но Джисону теперь винить некого, и ответственность уже не кажется самой страшной ценой. Потому что перед ней мелькают последствия. Исходы каждого мелкого действия, мысли невзначай, которые почему-то привели их к обрыву. Им говорили. Не раз, не два предупреждали – будет тяжело. Работать надо так, будто от каждого действия зависит жизнь. Как выяснилось позже – она зависела. Держалась на обрывках фраз, кончиках чужих пальцев, перекатывалась патокой по горячим губам. Но оборвалась. Джисон не помнит ни один оттенок, вопль или взгляд, но навсегда под кожей отпечаталось ощущение разрывающихся нитей. Они шли вдоль позвоночника, опутывали горло, пронизывали вены на руках и возвращались к сердцу. Красные, бежевые, чёрные и покрытые смолой обид, слёз и прощения – они неизменно тянулись к одному человеку. Отрывать было неприятно. Тупая, ударяющая туманом и тревожностью боль преследовала его потом каждое бессонное утро и суетливый серый день. Да, Хан не вспомнит, заблокирует и не захочет доставать воспоминания, но фраза "Я ошибся" отдаётся звонким, разбивающим в дребезги эхом. Минхо ошибся, когда целовал Джисона так отчаянно, так голодно? Когда хватался за мягкую рубашку в бесполезных попытках унять тянущую от пустоты внутри боль? Ошибся, когда заполнял вакуум в груди Джисоновым смехом, любил его до электричества на кончиках пушистых прядей? Когда доверчиво вжимался в кровать, крепко сжимая чужое предплечье, будто боясь, что тот испарится. Он напрасно до боли в суставах цеплялся за Джисона – тот готов был срывать голос и крепко держать чужую ладонь в ответ. Да, наверное, Минхо ошибся. Так, как ещё никогда в жизни. За грехи свои всегда нужно платить. Они оба усвоили это. Жаль лишь, что сразу на практике. Но Джисон уже не хочет ни о чём жалеть. Ему тошно, дико и пусто, он не может пошевелиться под весом лёгкого пледа, пока его разрывает от желания к чертям разнести эту квартиру. Квартиру, которую Минхо великодушно оставил Хану. Ключи от входной двери, разбитая кружка и кот – вот то, что Джисон так ненавидит, но до сих пор глотает кипяток, царапая губу сколотым краем, пропитывается запахом совсем новой мебели и вычёсывает тёмного кота, собирающего пыль с подоконников. Он глотает сухие слёзы, не прикасается к дверным ручкам или стульям, не трогает поникший в углу комнаты цветок – всё стоит там, где должно быть. Так, как оставил хозяин. Который никогда не вернётся. Не провернёт ключ в новенькой скважине, не запнётся за широко открытую в спальню дверь, не будет ворчать, что тарелки поставлены в другую сторону, а над кроватью снова перегорел светильник. Никогда уже не скажет Хану, чтобы тот почаще менял мыло с запахом лаванды в просторной ванной. Не переступит порог. Ведь он ушёл. Просто исчез без обещаний и скандалов. И Хан был бы благодарен ему за это, если бы не одна единственная фраза. Ошибся. Ошибся. Ошибся. Джисон снова и снова проплывает эти круги, смакует буквы и невольно вспоминает, как всё началось. Раз. Нет, он не мог так поступить. Не мог же? Его Минхо, который со слезами на глазах переживал порез на чужом пальце, который укутывал Хана в шарфы и знал его лучше, чем сам Джисон. Который согревал одним взглядом, у которого начиналась необузданная паника, если Хан не отвечал на звонки. Его Минхо, который любил до потери пульса. Любит. Любит до сих пор и просто решил устроить перестановку в квартире. Генеральная уборка или что-то в этом роде. Он не мог просто сбежать. Не мог небрежно бросить записку с жалкими двумя словами на безучастном комоде, не мог оставить пустую квартиру без намёка на своё существование. "Я ошибся". Почерк дрожащий и быстрый, и Джисон сжимает жалкий клочок бумаги. Потому что это же Минхо. Он всегда будет любить Хана. Будет его опорой, зависимостью и болью, которая пройдёт тут же, только губы успеют коснуться холодного носа. Сейчас Минхо позвонит ему или напишет, скажет не волноваться и подождать немного, прежде чем Джисон снова окажется в родных объятьях. Он опять скажет Джисону не открывать окно, иначе их коты простудятся, сдует чёлку со лба, будет рассказывать, как прошёл его день, играя чужой серёжкой самыми кончиками пальцев. Он вернётся. Обязательно вернётся. Может случилось что-то срочное и его задержали на работе, телефон разрядился или его снова уронили, иной причины автоответчика Джисон и придумать не может. Но он точно уверен, что Минхо позвонит при первой возможности. Напишет, передаст через знакомых, свяжется с парнем любым способом, но не даст мёрзнуть в пустой квартире. В прихожей темно до сих пор. Хан держится стойко, помогая себе так кстати оказавшейся за спиной стенкой. Но с каждым новым звонком он отступает, ноги разъезжаются, и лопатки обжигает жестоким трением о белую штукатурку. Такую же белую, как побледневшее лицо Джисона. Пол оказывается твёрдым, но прохладным ровно настолько, что вставать не хочется. Кот, вечно шипящий на парня, теперь крадётся вдоль стены, усами задевая локоть, заставляя тихо вздрогнуть. Час, проведённый в полной темноте, давит на глаза. Но нельзя отводить взгляд ни на секунду – страх пропустить звонок сильнее жжения и затёкших конечностей. Семьдесят два исходящих вызова. Ни один не принят. Джисон чувствует, как по щеке катится мерзкая слеза, и искренне верит, что причина её – перенапряжение глаз. Минхо ведь ни разу не заставлял Хана плакать. И сейчас ничего не изменилось. Сообщения – Джи понял – стали тупиковым вариантом ещё после пятьдесят девятого. Но кто Хан такой, чтобы сдаваться так рано? Он не хочет даже думать, что с Минхо случилось что-то из ряда вон, но тот не отвечает даже после сто четвёртого. Хану бы уже сообщили. Врачи в больнице, копы или друзья. Позвонили бы и с придыханием сказали, что Минхо в реанимации или под скальпелем на операционном столе. Джисон согласен даже на это, только бы узнать, где он. Но телефон молчит, а парень начинает закипать. Неизвестность пугает. Два. Посуда летит на пол. За ней скатерть, дешёвая ваза и картина из прихожей. Стены отдают такой же глухой звук, как стук собственного сердца, когда Джисон снова и снова в ярости бьёт по выбеленной поверхности. Почему он ушёл? Без объяснений и намёков. Пропал бесследно. Подонок, который может никогда и не любил Джисона, ослеплял красивыми словами и горячими пальцами. Хан думает, что ещё немного и застеклённый балкон посыпется миллионом кривых осколков. Как только что разбилось его собственное сердце, когда он зашёл уже в пустую квартиру. Входная дверь ещё стояла открытой, потому что Минхо знал – Хан снова забыл ключи. И лучше бы он навсегда отрезал пути Джисона в эту промозглую квартиру, потому что смотреть на безжизненные стены и пустые полки шкафа – невыносимо. Он забрал все фотографии из альбомов и рамок, свою любимую вилку с резной ручкой и расчёску с потёртым рисунком. Минхо вынес из квартиры всего себя, оголяя стены и воздух, крадя из их собственной атмосферы весь кислород и тихие слова. Он, не сказав ни слова, забрал двух котов, третьего одиноко оставя на кухне, и смысл существования Джисона. Ушёл, даже не закрыв дверь. Но она захлопывается очень скоро. С дребезгом и летящей штукатуркой, когда Хан понимает – здесь край, который нельзя было переходить. Здесь все их ошибки, вылившиеся сейчас в разбитые руки и сломанную душу. На пол летит всё, что может оторваться от него – стулья, подставка под коллекционную тарелку, фоторамки и плеер на подоконнике. Кот забился под кровать, наивно желая переждать там бурю. Хана трясёт от злости на Минхо, себя, решения, принимавшиеся за секунду до, окно, в которое сейчас заливает дождь, начавшийся с новой силой. И Джисон не знает, кого желает винить больше. Они знали к чему всё приведёт. Знали, но тешили себя надеждами. И за каждую светлую мысль хочется сбивать костяшки, потому что снимать розовые очки больно до слёз. Потому что разбираться, анализировать и находить несуществующие плюсы было их отдельной утопией, в которой они утонули. Никто не хотел меняться. Прогибаться или уступать, потому что оба гордые, а корона сдавливает голову до ощутимого хруста. Но Джисону впервые захотелось содрать её. Он в ярости, потому что никто ничего не объяснял, не предупреждал, не давал знаков. Был человек и нет. И злость застилает глаза от ревности, потому что Минхо есть у всего мира. У всех, кроме Хан Джисона, который скулит над разбитыми руками, надеждами и отношениями. Они взрослые люди, они умеют решать вопросы словами. Почему в этот раз стояла тишина? Почему Минхо зашёл до отвратительного далеко? И Джисон впервые допускает, что мог бы приложить руку к своему парню, потому что поступать так – низко, трусливо и по-детски. А ещё беспощадно-хладнокровно, и Хан принимает это на свой счёт. Потому что он безжалостно бросает его здесь – в холодном пустом помещении, где ни намёка на проблеск света или уведомление на телефоне. Пламя злости и обиды в груди такое же холодное, как тяжёлые слёзы, отвратительным потоком стекающие по щекам и шее. Джисон не будет их стирать. Ему нужно чувствовать свои эмоции. Нужно понимать, что он ещё здесь, ещё дышит и думает. И он тихо опускается на колени, маленьким трясущимся от злости комочком пряча там свои чувства, чтобы зарычать в последний раз, перед новой волной холодной обиды. Три. Он знает сколько прошло. Он считает. Пока это не доходит до абсурдных секунд, а от минутной стрелки не начинает мутить. Он считает часы, метры, шаги и пылинки, сдуваемые с любимых цветов. Считает пройденные кварталы и зелёные вывески на улицах. Кирпичики, отколовшийся бордюр и окна, одиноко горящие по ночам. Ему нужно понимать, что всё под контролем. Каждый вздох, каждая мысль – он наблюдает за всем, он знает, что второй раз так не сорвётся. Не ради человека, который даже не посмотрел ему в глаза напоследок. Он ведь даже не просил о слове. Прикосновении. Но глупая фраза крутится в голове, и никакие числа не могут выбить её: "А что если?.. ". Джисон усмехается и в очередной раз понимает, что это оказывается чертовски тяжело. Вот так лицом к лицу сталкиваться со своими страхами. Он теперь как пустая стена, с которой после десяти лет содрали все фоторамки со счастливой семьёй. Обои протёрлись, и рисунок начал отходить. Где-то отваливается последний гвоздик, отлетела ровная шпаклёвка, а стена стоит, на последнем издыхании желая оторваться от крепкого потолка и разбиться на кусочки острого бетона. Но сил не хватает, а ветер, задувающий в открытую форточку выдувает по пылинке, и это невыносимо больно. Холодно, промозгло, но стена будет стоять здесь, пока не рухнет потолок. И всем бы стало непомерно легко, случись это в скором времени. Но время идёт, Джисон считает секунды, а стена не падает. Не упадёт пока на ней снова и снова не перестанут безумным почерком выводить "А что если?". Что, если Минхо вынудили обстоятельства? Это объясняет настолько резкое исчезновение. Джисон ведь прекрасно знает, где работает его парень. Там может произойти всё что угодно. Или Ли просто решил преподать Хану урок. А может просто ушёл на перерыв, но скоро обязательно вернётся, потому что без Джисона небо давит, дышится тяжело, и вообще всё не то. И Хан почти не врёт себе, когда думает, что самолично откроет Минхо дверь. Но потом решает быть честным хотя бы у себя в голове и ясно видит, как падает на колени перед Ли. Джисон вообще-то горд собой. Он начал чаще появляться дома. Хотя иногда это бывает немного тяжело. Всегда, и очень. Но в квартире прибрано, на плите вечно что-то шкварчит, а в гостиной включен магнитофон. Он играет всего две мелодии. Те, которые были включены на нём последними. Те, которые перед уходом слушал Минхо. Джисон думает, что его парню в такую квартиру будет возвращаться приятно. Здесь его ждут, здесь его любят открыто, без вытягивания каждого слова, тут новый тёплый ковёр у кровати, о котором он всегда мечтал, и верно ждущий его у порога пёс. Сообщения в диалоге идут ровным односторонним столбиком, который Джисон с огромным усилием пополняет лишь трижды за час. Он не хочет надоедать Минхо. Он не может быть уверен, что это не было одной из причин ухода. Он теперь вообще ни в чём не уверен. На второй месяц и двадцать третий день в квартире отключают свет. Джисон замечает эту почти не мешающую деталь лишь на двадцать пятый. Потому что ему свет отключили ровно два месяца и двадцать четыре дня назад. Раньше он бы с лёгкостью оплатил все счета на полгода вперёд. Но Хан обещал себе не заниматься больше той работой, которая приносила страдания Минхо. А она приносила. И плевать Джисону, что больше от неё страдал вовсе не Ли. Нет, он делает это не для себя. Он бросает всё это лишь для того, чтобы доказать, что он достоин чёртового Ли Минхо, который за два с половиной месяца так и не ответил ни на один звонок. А деньги на телефоне, между тем, улетели также быстро, как сообщения, которые до сих пор остаются непрочитанными. Джисон наблюдает как из раза в раз иконка рядом с коротким текстом всплывает красным восклицательным знаком, оповещая о невозможности связаться. Как будто Хан имел надежду на связь всё это время. И, глупо, Джисон почти ненавидит себя за это, но да, он надеялся. Каждое чертово сообщение. Каждый звонок. Не было бы так обидно, будь телефон выключен. Если бы чёрствый голос из раза в раз повторял: "Абонент вне зоны действия сети". Но гудки продолжали литься вместе со слезами и мыслями, что Хан больше не нужен. Но даже так, он продолжал судорожно печатать бессмысленные сообщения, набирать ненавистный номер, искать глазами единственную фигуру на далёких тротуарах. И он продолжает до сих пор. Но больше всего Джисон ненавидит себя лишь за страх. Ведь он пытался найти его. Бродил по паркам и набережным, смахивал с любимых скамеек Минхо первый снег и протаптывал к ним тропинки. Поднимался по лестничным пролётам, скрёбся в дверь теперь чужой квартиры. Он спал на ступеньке выше, извинялся перед соседями, говоря, что ждёт близкого друга. Было холодно, но Хан, тихо чихая, укутывался в короткую куртку и с надеждой смотрел на дверную ручку. Которую так ни разу и не дёрнул. Не дотронулся. Потому что испугался. И чёрт его подери, а вдруг дверь была открыта? А что, если все ответы ждали его внутри, если бы он увидел там то, что с таким трепетом ждал с телефоном в руках? Или кого. И Хан сотню раз порывался дёрнуть эту хлипкую ручку квартиры Ли Минхо, пока не заметил, сколько пыли на себе она сохранила. И он безошибочно мог определить сколько времени до этой двери никто не касался. Столько же, сколько сантиметров боли скопилось у него за два месяца и семнадцать дней. В тот раз, единственный раз, когда Хан ни о чём не жалел, он спускался по лестницам на ощупь, безуспешно пытаясь вытирать слёзы. Его в этой квартире не ждали. Да и некому было это делать. А он как дурак изводил себя три недели. Восемнадцать дней ночевал около чужой двери, четыреста тридцать два часа безустанно верил, что ещё можно что-то изменить. И вот, спустя несколько суток, он снова ненавидит себя. Потому что верит до сих пор. Четыре. Когда в дверь тихо стучат, Джисон не шевелиться. Не торопиться, не подрывается и не дышит. Ему нужно подготовиться. Не упасть на колени тут же и сохранить капельку гордости, ту маленькую часть, на которую у организма, не питавшегося четыре дня, хватит сил. Он в который раз обводит комнату глазами, чтобы убедиться, что на шкафу ни одной пылинки, в уголке кота всё стоит под нужным углом, миска полная, и магнитофон включён. В зеркало он не смотрится, но точно знает, что никакого желания у него нет. Возможно, у всех, кто бы посмотрел сейчас на Джисона, оно отпало. Потому что это изматывает, потому что спал он два часа на прошлой неделе, а все оставшиеся деньги уходят на достойную пишу для кота, но не для Джисона. Единственное, что никогда не отнимешь, никогда не вычеркнешь, как напоминание о прежней жизни – это всегда пушистые волосы. За ними он ухаживал, он их любил. Но лишь потому что больше самого Хана их обожал только Минхо. Минхо, который сейчас стоит за дверью и уже третий раз агрессивно барабанит по ней. Да, он наверное неимоверно зол, но Джисон знает, что стоит старшему увидеть Хана таким, и что-то перемкнёт у обоих. Как прежде не будет. Будет лучше. Потому что теперь чувства проверены, теперь они не только в сердце – они разливаются по артериям, и до сих пор это единственное, почему Хан не падает в обморок. Ведь в таком случае некому будет открыть для Минхо дверь в их дом.       – Ты ведь этого хотел? – Тихо бубнит Джисон, когда до сих пор не осознавая, что происходит, дёргает ручку. Она скрипит так, будто последний раз её трогали два месяца и двадцать шесть дней назад. Хан не хочет разочаровывать Минхо такими цифрами, поэтому ступает за порог, не поднимая глаз, потому что свет на лестничной площадке дико слепит, а смотреть сейчас на чужое лицо до тошноты не хочется, и плюхается в чужие объятья. Его не хватает на крики, движение руками, даже на слёзы. Он просто устал. Просто хочет, чтобы всё это наконец закончилось.       – Блять, – раздаётся в самое ухо, и Джисон падает во второй раз. К его огромному сожалению, его ловят. Хотя он готов был снова пережить тот ужас и гнев, который по сей день испытывал спустя два с половиной месяца. Он не хотел открывать глаза. Не сейчас, когда что-то перемкнуло снова, и чувствовать свои конечности он перестал также быстро, как осознал, что ошибся. Ошибся, когда верил, ошибся, когда ждал. Когда оправдывал, звонил и оставлял вторую половину кровати пустой. Чанбин наблюдает за всеми пробегающими мыслями на чужом лице, пока доносит Джисона до кровати на руках. Он не хочет думать, сколько теперь весит этот невыносимый парень, не хочет знать, когда в последний раз он закидывал что-то в отвратительно пустой желудок. Чанбин, как и все они, хочет, чтобы всё это закончилось. Но глядя на Хана, уставившегося в потолок и не моргающего лишь из-за объёма слёз в его чистых глазах, он понимает, что всё только начинается. Чанбин с дикой болью выбрасывает яичницу, приготовленную по любимому рецепту Минхо, но так ни разу и не тронутую, прикрывает заледеневшую форточку и щёлкает выключателем. Спасительного света не загорается, и он хочет зареветь прямо здесь — перед запотевшим окном, остающимся единственным порталом в ночной город, полный жизни, в квартире лучшего друга, который прямо сейчас теряет ориентир и думает, что готов заканчивать весь этот спектакль. Но Чанбин не может. Двоих людей с самого дна он не вытащит, поэтому тихо вытирает единственную слезу и лезет за фонариком в старенький телефон. В квартире душно, хотя окна открыты полностью. Ни один из них не хочет думать, что это попытки организмов отторгнуть весь холод, скопившийся внутри. Попытки тщетные. Никому сейчас не поможет ни тёплый плед, ни даже только что заботливо приготовленный ужин. Чанбин в готовке не мастер, но он старался. Так же, как старается поднять своего друга, привести в чувства и заставить перешагнуть. Но и в подбадривании людей он не преуспел. Чанбин до сих пор несёт на плечах груз вина за отсутствие эти жалкие два с половиной месяца. Жалкие, но значимые для Джисона. Те два с половиной месяца, которые он пожирал себя. Винил, злился, изматывал, разносил холодную квартиру на щепки, чтобы потом аккуратно расставить всё по местам, не обращая внимания на кровавые подтёки у костяшек и синяки на плечах. Чанбин знает – всего этого можно было бы избежать, если бы он пришёл тогда, когда был ещё нужен. Когда мог что-то изменить. Но он не справился даже с этим. Потому что то место, в которое их вместе с Джисоном затащило, не позволяет расслабиться. Потому что Чанбину до мутного взгляда страшно перед таким Джисоном появляться с исколотыми венами. Потому что его сжирает вина и надломленная просьба дать время. Время, которое не лечит, а лишь ломает беспощадно и по-изящному уродливо. И Со не простит себе потраченных в пустую дней. Но вина и собственные терзания – пища для ума на следующие две недели. А сейчас Джисон должен поесть. Даже подгоревшее мясо, может недосоленную лапшу, но он должен. Потому что смотреть на него физически больно, а не ощущать чужой вес на руках сводит с ума. Он не будет больше наблюдать, как его лучший друг добровольно убивает себя. Джисон лежит на заправленной стороне кровати, отчаянно цепляясь за чужую подушку. Его трясёт, и Чанбина пробирает озноб. Он видел Хана во всех состояниях, но такое дикое опустошение им приходится переживать впервые. Со не пытается даже позвать друга, он понимает – шок будет длиться столько, сколько этого захочет сам Джисон. Потому что умирать в первый раз больно, а, получив надежду, тут же яростно растоптанную чужими руками, падать во второй – всё равно, что ломать себе по одной косточке, упиваясь этой болью. Ориентир потерян. Подушка больше не пахнет шампунем с миндалём и тем необъяснимым горьким запахом, каким пахла кожа Минхо, когда Хан целовал его шею. Тем запахом, которым Джисон жил, в котором находил силы вставать и идти. Которого сейчас так не хватало. Хан не понимает, что до сих пор делает не так. Чего заслуживает. Ради чего живёт. У него осталась квартира, кот, лучший друг, который сейчас на руках тащит его на кухню, и дыра. Огромная, не чёрная, а до слепоты бесцветная, потому что Джисон таких оттенков не знает, но чувствует только, что именно так ощущается раскол. Он не знает, текут ли у него ненавистные слёзы или его побелевшие губы шевелятся сейчас в такт его бессвязных мыслей. Он хочет просто отдохнуть. Не важно как, где и насколько долго. Навсегда? Может быть. Но ему надоело ощущать всё это. Бесконечная мерзлота, потерянность, неверие в завтрашний день и отсутствие реальности. Он всё время ожидает чего. Чего-то, что никогда не случится, но если он перестанет ждать, он задохнётся. И он мечтает сделать это. Чанбин тащит его, собирая все углы в кромешной темноте, из последних сил усаживая невесомое тело на ближайший стул. На подоконнике, прямо над столом лежит тусклый фонарик. Чанбин знает, что скоро погаснет и он. На кухне стоит резкий запах от газовой плиты, который перебивает аромат подгоревшего мяса. Со думает, что должно научиться готовить. Ради Джисона.       – Поешь немного. Сколько сможешь, – Чанбин аккуратно насаживает маленький кусочек на вилку и подносит к чужому рту. Джисон лишь смотрит на глянцевое покрытие стола, даже не пытаясь вслушиваться в чужие слова. Чанбину больно, но он с трясущимися руками переставляет свой стул ближе к Джисону и приподнимает его за подбородок:       – Всего один кусочек. Они сидят так три минуты, пока Хан не поднимает заплывший взгляд на друга:       – Это поможет мне умере...       – Это поможет тебе прожить такую жизнь, которую ты выберешь себе сам, не завися от обстоятельств и чужих проблем. Ты построишь всё заново, не позволишь сломать себя, и будешь бесконечно счастлив. Потому что это то, чего ты на самом деле хочешь. Джисон правда пытается слушать, может даже вникать. По крайней мере он хочет этого. Хочет отпустить, но понимает, что ещё рано. Он не готов. Ему дороги его страдания, его раны и воспоминания. И он хочет продолжить свою бесконечно болезненный мыслительный процесс, но его снова прерывают:       – Джисон, тебе нужно поесть. Чанбин говорит тихо, ласкающе-спокойно, боится спугнуть, ранить ещё глубже. Хан ценит эту заботу. И тихо стаскивает еду с вилки только ради лучшего друга. После второго куска начинает тошнить. После четвёртого Джисон опрокидывает стул, срываясь в туалет, дважды спотыкаясь на ходу. Ему плохо настолько, что он почти уверен – снова открыть глаза у него не хватит сил. Но вот он здесь – на ледяном полу в ванной, спасённый лишь белым бархатным ковриком, весь в слезах, поту и с отвратительным чувством иссушённости. Вывернутый наизнанку и морально, и физически, жаждущий наконец потерять сознание. Мешает только Чанбин, заботливо придерживающий отросшие пряди одной рукой и панически сжимающий стакан с водой другой. Они оба теперь боятся темноты. Но только один из них уверен – когда-нибудь наступит утро. Чанбин выходит из квартиры только на следующий вечер. Его выталкивают насильно, хотя оба этого не хотят почти до слёз. Но Джисону стыдно за все прошедшие часы, и ему нужно побыть одному, а Чанбин просто не может приносить ещё больше дискомфорта Хану. Они договариваются, что Со будет ходить к нему чуть чаще, чем раз в неделю, а Хан будет иногда есть в его отсутствие. Никто из них не уверен, что они содержат свои части сделки, но искренне хотят верить в то, что хуже уже не станет. Хотят, но не верят.       – Спасибо. У Джисона голос тихий, с жутким скрежетом надорванных связок. Но искренний. И Чанбин рад хотя бы этому. Но Хан выглядит так плохо, как не выглядел ни разу после самой глубокой затяжки. Чанбин не хочет сравнивать, но Минхо бьёт по Хану похлеще, чем самая сильная наркота. И это страшно. Потому что последствия они будут разгребать долго. И болезненно.       – Ешь. Иногда, – Чанбин даже не пытается улыбаться. Он знает, что все ситуацию понимают возможно слишком хорошо, и оптимизм не помогал ещё ни разу. – И попытайся не согнуться, пока меня не будет. Джисон угукает в ответ и порывисто обнимает Чанбина. Ему больно касаться кого-то сейчас, и Со не заставляет задерживаться дольше, чем того требует эта ненужная благодарность. Все знают всё и без неё. Они не смотрят друг другу в глаза, не пытаются больше выдавить из себя слов, потому что Чанбин сделал всё, что возможно, и перебороть самого Хана он не сможет, пока Джисон об этом не попросит. Но ничего страшного в этом нет, потому что Чанбин будет ждать столько, сколько понадобиться. Он поклялся собирать Хана по самым маленьким осколкам, и он сделает это. А пока стоит дать перерыв. Слишком много всего, чтобы они справились с этим шквалом за один жалкий день. Потому Чанбин первым отступает от двери, чтобы Хан тихо прикрыл её, ставя непробиваемый барьер между внешним миром и безопасным маленьким уголком, в котором только Джисон и его личные кошмары. В лифте свет почти слепит – Чанбин до сих пор не развеял эту тягучую темноту из чужой квартиры. Джисон брать деньги отказался почти с дикой истерикой, а ухудшать положение Со не стал. Если Хан хочет побыть летучей мышью, пусть будет. Пускай будет кем угодно, главное, чтобы его желания не иссякали. Не важно будет ли это маниакальной идеей завоевать мир или лишь съесть фисташковое мороженое, но пока желания Джисона не сошли к нулю, он будет жить. И Чанбин будет эту жизнь поддерживать. Лифт едет неимоверно долго, а вокруг тишина сгущается липким торнадо. Со хочет разогнать её, но понимает – если достанет телефон, неизбежно сорвётся. Но терять ему нечего. И эмоций слишком много, чтобы совладать с действиями выученными наизусть – он лёгким движением снимает блокировку, заходит в самый тёмный угол собственных контактов и вызывает тот, который, он думал, не наберёт больше никогда. Не успевает раздаться хотя бы один гудок, как на той стороне, на другом конце Сеула раздаётся несдержанный вздох. Чанбин чувствует две одинокие слезы на чужих щеках, но это не смягчит его слов. Ничего больше не сможет смягчить его отношения:       – Я ненавижу тебя, Ли Минхо. На том конце раздаётся лишь всхлип, стойко задушенный мокрыми пальцами. Пять. Четыре месяца? Или три с половиной? Джисону почти стыдно, что он перестал. Перестал считать, бродить по тёплой квартире, переставляя фигурки и цветы, готовить завтрак на двоих каждое утро и ждать. Что кто-то вернётся, что-то изменится, что не будет наконец так больно, и он сможет улыбнуться уже по-настоящему. Хан хочет верить сейчас, что всё хорошо. Прямо здесь, в ночной прохладе, под толстым одеялом, на кровати почти голой, где осталась одна подушка и аккуратный уголок для кота, который почему-то стойко игнорирует Джисона. Хан никогда не признает, что его сожитель его боится. После всех припадков, криков, битой посуды, попыток свести счёты и как-нибудь справиться с кровоточащей душой и костяшками. Даже если дикой физической болью. Нужно просто отвлечься. Они с пушистым другом пережили слишком многое за этот месяц. То, что хотелось бы забыть всем, но не получается, потому что в ванной стена без зеркала, которое со сладким грохотом разлетелось о кафель, смотрится голо, а ожоги на запястьях жалко и безнадёжно по-родному. Для Джисона это история. Часть его жизни. И он собирает её теперь по осколкам, напоминая себе, что всё закончилось. Закончились бесчисленные звонки соседей, после которых Чанбин, так предусмотрительно оставивший каждому свой номер, с ненавистью и холодными слезами стряхивал с Джисона пепел сигарет, плотно припечатовшийся вместе с ожогами на самых венах. Закончились те почти успешные попытки вызвать обморок и отключиться полностью хотя бы на миг, в котором пронеслась бы вся бесконечность с её серо-красными оттенками. Джисон хотел бы просто упасть. Сбросить всё это, не забыть, но сложить в дальнюю резную шкатулку, которую обычно достают через семь лет со слезами ностальгии. Но у него не получалось. Потому что отрывать куски кожи от собственной души – мазохизм даже не сладкий – он отдаёт тошнотворным привкусом крови и гнили, его хочется смыть, оттереть вместе с остатками чувств, и светлых, и беспробудно бесцветных. Хочется, но он уже под кожей, уже просочился в красные сгустки крови и перетекает по вздымающимся венам. Джисон наблюдает за этим почти маниакально, с глазами, выбеленными в оранжево-красный и лужами пота, слёз и крови. Он думает, что делать в ванной это не страшно – остатки смоет вода, пропитанная хлоркой и безразличием города, потому расцарапывает расщелины на предплечьях сильнее, желая завершить эксперимент прямо сейчас. Он хочет проверить, насколько глубоко засел этот гул, как далеко в его кровь просочилась скука и желание владеть чужими эмоциями. Джисон уверен – ему очень повезло, потому что в сознании он остаётся до последнего, пока аккуратные, тошнотворно-ровные струйки стекают по его пальцам, пачкая лодыжки. Но его снова прерывают, и в этот раз Хан почти не злится. Он понимает, что совершает глупость. Понимает, но не оставляет попыток вытащить всё, что так назойливо, до отвратительного глубоко сидит внутри него. Чанбин вытаскивает парня из ванной молча. Он знает, что это когда-нибудь закончится. А до того момента он будет доставать Джисона с того света столько раз, сколько понадобится. Даже если его тошнит от одного вида свернувшейся крови на дне ванной, даже если Хан ненавидит его за то, что тот снова остановил его. Даже если увечья, которые Джисон оставляет себе, скоро перестанут ощущаться из-за отсутствия чистых участков кожи. Чанбин понимает, зачем он делает это. Понимает, почему ожогов от сигарет по худому телу становится всё больше. Почему все руки расчёсаны до крови, а на рёбрах следы от ногтей видно чуть ярче, чем синяки на плечах. Он знает, что Джисону это необходимо. Потому что Джисон – это из крайности в крайность. Это тот человек, которому нужно утонуть, прежде чем, как следует оттолкнувшись от дна, всплыть с глубоким вздохом. Он знает, что Хану нужно чувствовать, что сам Джисон не может изводить себя бездействием. Чанбин лишь боится, что чужое тело таких нагрузок не выдержит. Он пытался, честно пытался привести помощь извне, но единственная связная фраза в порыве гнева, сказанная Ханом на предложение вызывать психиатра или кого посерьёзнее, была "Только через мой труп". Чанбин бы мечтал, чтобы она была буквальная. Но не в его положении тешить себя надеждами. Хан просто хочет выйти с гордо поднятой головой, чётко понимать, что он смог преодолеть это сам, что он не жалкий, он не сдался, и он будет существовать дальше. Но когда этот момент наступит, может быть уже поздно. Потому Чанбин уносит с собой все острые предметы, свет и единственные руки, за которые можно цепляться. Джисону каждый раз до темноты перед глазами страшно, что тот не вернётся. Он останется тут один. С котом, который будет слизывать слёзы с холодного, застывшего тела, а потом навсегда замрёт рядом. И Хану снова до трясущихся рук страшно. Дни перетекают из дрожащих пальцев, сменяясь хаотичным набором бессвязных событий. Джисон старается временами выходить из квартиры. Иногда даже ест, когда его не душит изнутри и не выворачивает при одном упоминании чего-то съедобного. Но он чувствует, что худшее уже позади. Ему осталось только привыкнуть к этой скуке и нежеланию шевелиться и научиться его преодолевать. Хан уже не злиться, не скучает и не верит слепо во внезапное и никому теперь не нужное возвращение. Ему хватает в жизни посетителей – врачей, курьеров, бывших партнёров, которые до сих пор верят, что у Джисона осталась доза, и Чанбина, который старательно всё это дерьмо разгребает в одиночку, потому что у Хана сил хватает только на толчок входной двери. Они разговаривают редко. Старший обычно заходит или на две минуты, или на четыре дня, но за всё это время вдвоём они произносят три слова. Потому что они могут помешать, ранить, лопнуть тот укромный кокон, в котором у Джисона всё лежит на своих местах, а кровь циркулирует по венам, ни капли не проливая наружу. Они молча едят на серой кухне, слушают как пасмурный ветер скребётся по гардине, включают тихие мелодии, заполняя ими что-то почти опустевшее внутри. Хан иногда падает прямо на Чанбина, позволяя себе укромно уронить две слезы на чужую чёрную толстовку. Они могут сидеть так десять минут, могут два часа. Им комфортно вот так, когда все друг друга понимают, не переходят границы и не в свои дела не лезут. Кот, единственный в этом доме счастливый квартирант, всегда сытый, чёсаный и выспавшийся. Глядя на него, Джисону хочется выразить огромную благодарность пушистому комку, потому что похоже тот спит и за Джисона, и за Бина сразу. Он тёплый, уютный и усы у него колются. Хорошо, когда настроение у него переваливает с холодного безразличия на тёплое равнодушие. В такие моменты Хан чувствует бархатную шерсть на собственной груди и мокрый нос, уткнувшийся ему в шею. Он соврёт, если скажет, что ему не больно из-за этих ощущений. Он лежал на нём также. Закрывая от всего мира, щекоча подбородок соломенными прядками и забавно морща нос. Но кот сбегает также быстро, как это сделал он. И Джисону до сих пор интересно, чего настолько неудобного они все нашли в его груди, что сваливают при первой же возможности. Но вопрос скорее риторический, ответов он не ждёт, а вместо этого довольствуется мягкими отголосками чужой шерсти под собственной ладонью. Почти загнанная в угол депрессия не без огромных потерь для организма плавно перетекает в меланхолию. У Джисона настроение упасть, но он старательно поднимает его чуть выше. И оно останавливается где-то там, куда дотягиваются тёплые лучики, где-то чуть выше дна, с которого подняться до сих пор холодно и больно, и Хан готов оставить его там. Потому что он чувствует лишь одно – опустошение. И он согласен на это, лишь бы его не мотало от эмоции к эмоции, только бы ему не пришлось распутывать этот тугой узел паники, надежд и окровавленных вен вновь. Он с головой потонул во всём этом за эти два месяца, и ему хочется остановиться здесь, оставить всё это как часть истории и выдохнуть. Он не знает куда ему идти теперь, может быть потому что не хочет, или ему просто нужно время восстановиться. Чанбин аккуратно начинает подкидывать варианты подработки из дома, за которые Джисон хватается только потому что ему всё равно. Всё равно делать что-то или изучать потолок, наплевать ел он сегодня или нет. Совсем не интересно какой сейчас день недели или что происходит в мире. Он устал чувствовать и абстрагировался от этого ощущения настолько, насколько возможно. И всех вроде бы такая позиция устраивает. Чанбин рад, что пик прошёл и всё это теперь пошло на спад. Потому что играть каждый раз в лотерею, в каком состоянии он сегодня найдёт Джисона, ему надоело. Он ни разу не выиграл, и надеется, что никогда и не сделает этого, потому что всё закончилось, и осталось только выдохнуть. Он за всё это время слёз уронил столько, сколько у него не было за всю эту жизнь. Он ненавидит себя за каждую из них, потому что Джисон жалости не заслужил, а под рукой ему нужен был сильный и знающий человек. Со будет искренне надеется, что он стал именно таким. Он рад, что Хану теперь легче. Рад, что тот изводить себя перестал хотя бы физически. Потому что он до сих пор считает организм Джисона самой выносливой вещью, иначе как они вообще пережили всё это. Единственное, о чём Чанбин жалеет – это чужой смех. То, как глаза у Хана горели, а щёки до побеления растягивались в слепящей улыбке. Она не раз доставала их из самых пыльных канав, не раз давала повод встать и попытаться снова. Почему-то после этой до ужаса искренней улыбки хотелось завоевать мир, и мотивацию девать было некуда. И Чанбин скучает, так сильно скучает по этой улыбке, излишней эмоциональности и шуму, всегда ходившему за Джисоном по пятам. Но если Хан теперь перегорел, как лопнувшая в подъезде лампочка, то Чанбин засунет все свои сожаления так глубоко, откуда им потом не вылезти. Потому что Джисон жив. После всего он ещё дышит, функционирует и даже иногда отвечает на чужие вопросы. И это главное. Остальное, чтобы то ни было, они переживут. И свет в квартире включают, а телефон Джисона не успевает принимать сообщения – его новая работа требует не мало усилий в общении с коллегами. Не то чтобы Хан против. По-прежнему всё равно. Всё равно, что ночью он засыпает с холодной мыслью случайно не проснуться, ест отвратные наборы с сухой лапшой и изучает высотки за окном в своё свободное время. Они до сих пор серые и одинокие, но теперь Джисон почему-то их понимает.       – Ты будешь дома после семи сегодня? У Чанбина голос уставший, но взволнованный и предвкушённый. Хан почти улыбается, когда слышит эмоции в интонациях лучшего друга. Хоть кто-то из них вылез из этого дерьма окончательно.       – Ага.       – Класс. Жди. В стиле Бина – ничего не объяснять и держать бессмысленную интригу, после двух минут интереса к которой, становится глубоко покласть на то, чего от друга ожидать. Сбрасывая вызов, Джисон надеется, что эмоции были не наигранными. А на том конце города Чанбин глубоко вздыхает, даже не пытаясь разложить последствия, которые будут для них огромными. Но им это необходимо. Они не справятся по-другому.       – Это будет последний раз, ты понимаешь?       – Понимаю. И надеюсь. Стук в дверь привычный, а походка снова неторопливая. Джисону торопиться некуда, а Чанбин подождёт. Они подстроились под ритм друг друга, и, даже если он ни разу не говорил этого, он любит Чанбина. За все эти дружеские подколы, дрожь в руках, когда Джисон в слезах звонит тому в час ночи, за почему-то вкусную лапшу и тишину. У Чанбина есть всё, чего не хватает Хану, и пока старшему не надоест таскаться с Джисоном, второй готов держаться в сознании. Тапочки холодные, плед падает на пол, и кот мельтешит под ногами. Парень идёт медленно, собирая все углы, потому что в глазах по привычке темнеет, но решать эту проблему хочется в последнюю очередь. Джисон надеется, что у Со в руках бутылка пива, а может и чего покрепче. Было бы очень кстати. Они бы снова тихо бренчали мутными рюмками и не аккуратно перекидывались фразами. Потом может кого-нибудь прорвало бы на диалог, или они бы уснули вместе на двуспальной кровати, но в любом случае этот вечер остался бы один из тех, которые Джисон любит по-особенному. Дверь он открывает тихо, стараясь не сорвать расхлябанный замок. Свет с площадки теперь почти не слепит, только раздражающе переливается на матовой плитке. Глаза поднимать не хочется, но приходится, потому что это до сих пор остаётся единственным фактором, по которому Чанбин почему-то безошибочно определяет состояние Хана. Веки болят от вечной темноты, но потом простреливает где-то под лопаткой, проходясь дрожью в ногах. Джисон, снаружи оставаясь всё таким же безучастным, отходит, пропуская парня в квартиру.       – Привет. В ответ Хан бросает усталый насмешливый взгляд:       – Не трать энергию на формальности.       – Я никуда не тороплюсь.       – Я тороплюсь. Побыстрее выпроводить тебя отсюда, – Он трёт переносицу и переступает с ноги на ногу, до сих пор тщетно пытаясь согреть худые ноги. Минхо задерживает дыхание, чтобы не заскулить от чувства вины. Это он сделал такое с Джисоном. С его Джисоном, который всегда смотрел на Ли трепетно и аккуратно. Теперь Минхо не заслуживает даже секунды зрительного контакта. Они стоят вот так темноте: Хан, оперевшийся на жестокую стену, и Минхо, держащийся за комод. Они оба упадут, если не будут чувствовать опору под собой, но Джисон мечтает свалиться прямо здесь, а Минхо паникует. Хан не понимает, что чувствует сейчас, не понимает, зачем его парень приплёлся сюда спустя пол года и какие слова сейчас надо будет подбирать, чтобы описать насколько ему всё равно на происходящее вокруг. Джисона от чувств тошнит, и выскребать что-то сейчас из самых дальних углов души ему до смешного страшно. Да и зачем, между ними ведь всё решено?       – Я пришёл забрать кота.       – Зря. Они оба понимают, что это лишь предлог. Понимают и ждут, момента, когда кто-то из них сорвётся. Между ними каких-то пару метров и огромная стена полугодового молчания. Они не понимают, что делать с чувством, которое когда-то было любовью. С тем ощущением, которое разгоралось в чужих глазах и заканчивалось на маниакальном желании обладать. Понимать и быть понятым. Всё что от него осталось теперь –воспоминания и зависимость. Оно больше не было таким красивым. Оно больше не было только про них. Теперь любовь была чем-то скомканным, пыльным и совсем нежеланным. Они боялись её. Боялись снова сорваться, позволить другому владеть собой, забыть о собственных мыслях. Они боялись, что при всём огромном желании прекратить всё это, они вернутся к истоку. К тому времени, где всё было понятно. Но отныне и навсегда так быть не может. Они изменились. Их чувства приняли другую сторону. Ту, которую каждый боялся осознать. Любовь перегорела, но она не закончилась. Они не отпустят, не найдут других, не позволят кому-то любить себя больше, чем они получали друг от друга. Просто они устали. Минхо от страха и вечной боли за младшего. Джисон от желания услышать любимый голос и заглушить едкую пустоту. Но у него не получится. Потому что Минхо был тем, кто эту пустоту создал. И они навсегда заперты в рвущих на части чувствах друг к другу.       – Блять, – Джисон выдыхает остатки воздуха и опускает голову на стену. – Не молчи вот так. Я жду ответов.       – Ты не задавал вопросов, – У Минхо голос еле слышный, хриплый и блеклый. Но каждому из них теперь всё равно. Джисон вздыхает снова и думает, что стоять так долго не сможет. Он поднимает глаза всего на секунду, встречается с чужим взглядом и молит, чтобы его поняли. Минхо безучастно кивает.       – Ты знаешь из-за чего всё вышло так, – Он не спрашивает, потому что оба осознают, но до сих пор боятся признать.       – Из-за того что ты испугался ответственности, – Усмехается Джисон и тратит последние силы на то, чтобы оттолкнуться от тёплой стены. – Да, Минхо, я знаю. Он уже надеется, что парень напротив просто согласится, уйдёт из его квартиры и никогда больше не напомнит о своём существовании, но Минхо молчит. Так долго, что сам боится потерять ускользающую мысль. А потом почти резко падает на колени, всё также ища опоры в комоде.       – Джисон, ты был наркоманом, – Он смотрит в пол, потому что это слово неописуемо сильно бьёт по ушам. – Наркоманом, который продавал дозы. Хан, ты убивал людей, слышишь? И Джисон слышит. Слышит всё до звенящего страха в голосе Минхо и оправдывает его. Снова и снова, потому что он виноват в том, что ломал жизнь не только Минхо. В том, что деньги стали ему важнее репутации, законов и незаслуженной любви. Но он смог отойти. Он прикрыл убийственный ларёк ещё в самом начале, когда осознал, что от него могли сбежать не из-за чужих обстоятельств. А из-за его собственной зависимости. Но как же трудно признавать, что наркотиком, который убивал быстрее всего, стал Минхо. Тот, кто никогда не причинял Джисону боль. Тот, кто был с ним при каждом раскладе и во всех вселенных. Во всех, но не в этой. Минхо, сам того не осознавая, стал убийственнее каждого шприца. Без него ломало до крови перед глазами, а жить хотелось меньше, чем при самой жестокой передозировке. Но Джисон никогда не скажет этого Минхо. Потому что любая зависимость для того – мгновенное отторжение. Потому что это всегда страшно и до отвратительного некрасиво. И теперь Джисон полностью с ним согласен. Но уже поздно. Остаётся только принять так сильно бьющую правду, пропуская боль по всему телу, и забыть о ней. Потому что жалеть не о чем, он потерял всё, что когда-либо имело значение, а сейчас хочется только упасть и захлебнуться в собственной крови.       – Что-то ещё? Он спрашивает так, будто ему неинтересно. Потому что так и есть, и Минхо не собирается останавливаться:       – Я изменил тебе. С одним из твоих клиентов. Джисон не знает, что чувствует. Ощущение, будто ему кости переломали одну за другой, но он ещё стойко держится, сломанными ногтями хватаясь за ледяную стену. Но он ожидал чего-то такого. Потому эмоции притуплённые, но он знает – потом будет хуже. Лавина накроет его осознанием и ошибками, не даст вдохнуть, будет душить сладко, доводя до хрипов и полного обесцвечивания. Но сейчас есть только Ли Минхо, его измена и Джисон, который так и не смог избавиться от зависимости. И Хану не остаётся ничего, кроме как добить парня иссушающим, блеклым вопросом:       – И не смог смотреть в глаза после этого? Он слышит, как минхо задыхается.       – Не смог. Потому что думал, что ошибкой были эти отношения, – Пауза огромная, такая, что никто уже не надеется услышать продолжение. Но режущий, ломающийся голос продолжает:       – Но я ошибся, лишь когда уходил. Джисону не больно, нет. Это всё что угодно, но не боль. Он хочет надеяться на это. Потому что пол года не могли пройти зря. Потому что он никогда не поверит, что всё то время, проведённое в монохромных страданиях, рассыпалось в пыль перед словами Минхо. У него перед глазами записка, написанная чужой дрожащей рукой. Пресловутое "я ошибся" и километры абсолютно отвратной боли после. И Джисон слышит всё то, что Минхо так яростно пытается сдержать. Слышит все прошлые мольбы остановиться, чувствует прикосновения чужих пальцев во время новой передозировки. Он помнит всё, хотя так хотел бы забыть. Потому что ему сейчас не сдвинуться с места – у него не осталось шагов, которые можно было использовать, чтобы сбежать отсюда навсегда. Он застрял между прошлым и будущем, и здесь лишь пустота, потому что настоящее уплывает сквозь пальцы Минхо и его слёзы. Они так и тонут в коридоре – Джисон оперевшись на стену, Ли захлёбывающийся в слезах на полу. Потому что ему было страшно. Так чертовски страшно, что он сделал неправильный выбор. Что все эти полгода Джисон карабкался просто так. Ему жаль. Ему искренне жаль, что тогда, когда он был так нужен человеку, он просто сбежал. Потому что испугался. Минхо устал встречать поехавших наркоманов у входа в их квартиру. Устал от Джисона, не возвращавшегося домой по несколько дней. Он не хотел больше волноваться, доставать Хана из конвульсий новой дозы, не желал смотреть, как чужие вены превращаются в месиво уколов и синяков. Он хотел вытащить Джисона отсюда. Вытащить их обоих, потому что смотреть, как единственный реальный человек убивает себя, больно до задушенных хрипов. Как мутнеет его разум, а покупателей становится всё больше. Как квартира начинает отдавать запахом кальяна и травки. И Минхо становится до тошноты противно находиться в ней. Он ведь просил. Умолял на коленях, каждую ночь перед уходом Джисона, остаться. Но Хана ломало. И он уходил, отталкивая чужое тельце на ковёр в прихожей. И Минхо обнимал себя на этом затоптанном ковре, из раза в раз прося, чтобы это закончилось. Потому что он любил Хана. Чертовски сильно, чувствуя каждую его боль, вспышку гнева и страха на себе. Минхо готов был забрать все чужие страдания на собственные плечи, только бы это помогло Джисону слезть. Но вокруг лишь темнота почему-то чужого теперь коридора, не запертая дверь и полная беспомощность. Он возвращался через сутки – побитый, пропитанный алкоголем и той отвратительной смесью в прозрачных шприцах. С сумкой денег, заработанных на чужой смерти и её же и поощряющие. И иногда заставал Минхо вот таким – свернувшимся комочком, продрогшего и измотанного, и опускался рядом с ним. Джисону в такие моменты не нужны были никакие деньги и таблетки, он хотел лишь увидеть улыбку. Ту тёплую, настоящую, которую видели только они вдвоём. Но минхо улыбаться разучился, а присутствие Хана давило на виски. Но он лишь отводил того в ванну, на собственных плечах неся груз чужого тела, наркотиков и страха. Сгибаясь под ними и снова забывая о собственных. Из раза в раз. И он хотел прекратить. Каждый день. Пока однажды к ним на порог не явился худощавый блондин, жаждущий получить своё. Они даже не знали имени друг друга. Просто решили выплеснуть свои желания. На той кровати, где Минхо засыпал, сопя в шею Хана. На той кровати, где спали сейчас три кота, искренне любящие обоих своих хозяев. Минхо не было больно. Только до побеления перед глазами неправильно, страшно и решительно непонятно. Но не больно. Потому что вся эта боль осталась на плечах Хана. И Минхо позволил себе стонать под другим, но лишь потому что это снимало всю вину с Джисона. Он знал, что уйдёт. Минхо понимал, что не выдержит рано или чуть позже. Но ломать Хана сильнее он не желал никогда. Потому что этот мальчик - солнце, не важно, какие ошибки тот совершал, был единственным, что существовало в мире Минхо. Существовало и будет существовать. И Ли готов забрать вину за расставание на себя, потому что Джисона надо оберегать, его надо бесконечно любить и терпеливо подбирать правильные слова. Но Минхо не смог. Он желал лишь, чтобы Джисон был свободен. Потому что останься Ли с ним, Хан упал бы в дикую зависимость. Которая совсем не являлась любовью. Которую нужно было обрывать как можно быстрее, даже если с кусками кожи. И минхо оборвал. Потому что они оба понимали – их почти счастливая жизнь так или иначе привела бы их к обрыву. И они бы упали, а пока, находясь в двух метрах друг от друга, они стоят на самом краю. Шатаются, но ещё не падают. Хотя Джисон готов. Им хватает двух секунд зрительного контакта, чтобы понять всё. Причины, оправдания и боль. Они чувствуют её одну на двоих, но она не становится меньше. Никогда не станет. Джисону по-прежнему всё равно. До сих пор все его чувства – огромная пустота, сжирающая его улыбку и глаза, когда-то светящиеся и любящие. Потому он медленно опускается и целует Минхо, слизывая чужие слёзы с искусанных губ. Он не пытается быть аккуратным, не пытается вложить что-то в этот холодный прощальный поцелуй. Он просто хочет в последний раз удостовериться, что его когда-то любили. И Минхо дёргается под прикосновением, слепо отвечая Джисону на его глупый, ненужный вопрос. Потому что он любил его. И всегда будет. Так же как и сам Джисон, но они смогут пережить это. Иначе им нельзя. И они клянутся друг другу в поцелуй, потому что слова им давно не нужны. Клянутся в том, что смогут перешагнуть. И каждый выполнит эту просьбу. Не важно через сколько лет. Минхо на прощание кидает почти сухое "Будь счастлив", но Джисон не отвечает. Оба знают, что никто из них не будет. Потому что у Минхо огромная дыра в груди и несколько километров вины, а у Джисона лишь кот, который будет покорно отсчитывать дни его жизни. Потому что Джисону теперь жить не особо и хочется. Но он не сможет бросить мечущегося у двери кота. Он не позволит больше никому чувствовать то же, что испытали они. И принятие теперь ощущается намного дальше, чем полгода назад.