Во многих знаниях

В самом дальнем зале самого дальнего из Чертогов — тихо и пустынно. Здесь не бродят тени умерших, бестелесные и зыбкие, похожие на лунное марево в полумраке. Здесь под уходящими ввысь величественными сводами обитает лишь одна-единственная душа. Душа, что, вопреки здешнему обыкновению, накрепко связана с телом из плоти и крови. Душа принадлежит существу, запертому в углублении стены — невысоком и темном, забранном толстыми прутьями решетки. Тускло блестящая цепь вьется вокруг его тела поверх черной рубахи, опутывает плечи, сжимает грудь. Запястья и лодыжки в кандалах притянуты к полу массивными скобами. Существо стоит на коленях, низко опустив голову; спутанные темные волосы закрывают от взгляда ошейник — к нему тоже тянется цепь от наручников. Короткая, вынуждающая пригибаться к мраморным плитам и едва не касаться их лбом. Кажется, будто время застыло для него. Будто, подобно бесплотным обитателям этих мест, воплощенное существо смирилось со своей участью. Отказалось, отрешилось от самого себя. Не воспринимает и не ощущает ничего. Не слышит, как приближаются с противоположного конца зала легкие шаги. Как звенит связка ключей, и решетка со скрежетом отходит в сторону. Не видит, как опускается перед ним на колено фигура в светлом одеянии, как складками собирается на полу серебристо-серая ткань. Как бледные пальцы тянутся к замку на ошейнике, проворачивают ключ. Как с глухим звоном осыпается под ноги освобожденная цепь. Но внезапно что-то происходит. Короткое, резкое движение согбенной фигуры; гость вздрагивает и отшатывается. Поднимает руку к лицу. Между большим и указательным пальцем набухают темные капли. Собираются в ладони, сливаются, ползут к запястью, пачкая отворот рукава. Узник поднимает голову. Проводит языком по губам и расплывается в широкой ухмылке. Ярко-желтые глаза вперивают свой взгляд в бесстрастные серые глаза напротив. — Сюрприз, — хрипло выдыхает Черный враг мира, Моргот Бауглир, в лицо Владыки душ Намо Мандоса. Мандос молчит. Вновь медленно переводит взгляд на прокушенную ладонь — смотрит так, будто не очень понимает, что такое кровь и для чего она существует. Потом встаёт и делает шаг назад, оказываясь в проёме решетки. — Аулэ был прав, — задумчиво замечает он, глядя в стену за спиной Моргота. — Ошейник тебе к лицу. Для озверевшего, потерявшего разум и облик, злобного и тупого создания — ровно то, что нужно. Надо будет спросить, не осталось ли у него лишнего слитка этого его волшебного металла… думается, намордник хорошо дополнил бы картину. — Себе медалей лучше из него накуйте, — выплевывает узник. Он выпрямляется, мотнув головой, откидывает с лица черные с проседью волосы. Глядит прямо, выставив вперёд подбородок. И это совсем не похоже на взгляд снизу вверх. Не похоже на то, как должен смотреть поверженный, сломленный враг на своего тюремщика и судью. — И навешайте друг на друга. За храбрость, честность, благородство и так далее. Ты ведь за этим притащился? Потешить самолюбие, явить милосердие к падшим, избавить меня от части моих страданий? Молодец, справился. Теперь иди, куда шёл. — Ты и правда лишился разума, Бауглир, — констатирует Мандос бесцветно, — если считаешь, что мне до твоих страданий есть хоть какое-то дело. Знаешь ли… иногда может быть просто любопытно. Взглянуть в лицо Врагу и Исказителю, тому, по чьей вине Арда полнится скорбью. Тому, кто так бездарно растратил великую силу, данную Эру, не принеся счастья ни другим, ни себе. И несмотря на то, ещё жив. Не прекратил свое жалкое существование добровольно, не просит избавления от него у тех, кто могущественнее. Только глупостью поистине выдающегося, заслуживающего внимания масштаба я могу объяснить это. — Взглянуть в лицо, значит?.. — тянет Моргот, снова осклабившись. Неожиданно приосанивается — насколько то позволяют оковы — и бросает острый взгляд искоса. — Что ж, любуйся. Как тебе? На миг в непроницаемом взгляде Мандоса мелькает что-то похожее на тень растерянности. Только на миг — но Морготу этого хватает. Он скалится, довольный. Такой похожий на себя прежнего. На то, каким был он без малого семьсот лет назад. Тогда они шли по тропинке меж цветущих кустов, и деревья смыкали над ними полупрозрачные трепещущие кроны. Кружевные блики света скользили по их одеждам. Тот, кого тогда ещё не звали Морготом, поднимал взгляд им навстречу, щурился с ослепительной улыбкой. Мандос прятался в тени обрамлявшего лицо покрывала. Они разговаривали. Вернее, говорил по большей части, конечно, Мелькор. О том, как он счастлив отринуть зло, перейти на сторону созидания и гармонии. Как надеется, что Валар во главе с царственным братом однажды вновь примут его в свои ряды на равных, и какой небывалый расцвет ждёт Арду их общими стараниями. Эта песня была не нова. И в предшествующие триста лет, и по их истечении о раскаянии Мелькора не говорил только ленивый. Его пылкие речи восхищали. Под их очарование попал и Манвэ, и множество других — куда больше, чем оставалось равнодушных или враждебных. Так было предначертано. Намо Мандос знал это. Во многих знаниях многие печали, так будут говорить люди тысячелетия спустя. Но Мандос не считал ни печалью, ни бременем свой извечный удел: быть приобщенным к тайнам и прошедших, и грядущих событий. Порой видеть их картины, порой слышать слова свыше… а чаще просто знать. Прозревать волю Эру. И молчать, покуда не придет срок явить ее в мир. Дела прошлых столетий отражаются в будущем, а будущее предопределяет настоящее. Жизнь и смерть, время и пространство — все суть одно; и то, что больше никто вокруг этого не видит, не имеет значения. Намо Мандос жил так всегда. Он был создан с этим. Вот и сейчас он — единственный из Валар — знал, как сложится дальше история Мелькора. Знал цену его словам. Оттого не только мало говорил, но и почти не слушал. Зато смотрел. Осторожно, не привлекая лишнего внимания, искоса — но смотрел и не мог отвести глаз. Здесь, в просторных и светлых садах Лориэна, Мелькор выглядел совсем не так, как в тюремных застенках. Здесь — среди яркого, живого, дышащего, цветущего и поющего — он был на своем месте: сам яркий, живой, непокорный. Жаждущий творить свою волю, утверждать свое существование здесь и сейчас, не оглядываясь на великий замысел, не сдаваясь во власть предназначения. Много зла принес он Арде через это. Еще больше принесет. И те цветы, к которым он сейчас склоняется, вдыхая их запах, вскоре увянут и истлеют, лишившись благословенного света Древ; и улыбка, с которой он говорит сейчас о великом будущем Детей Илуватара, превратится в кровожадный оскал, с которым он будет наблюдать за их же пытками и казнями. Но на то Мандос и Судья, чтобы не бежать в ужасе от зла. Не рваться стирать его с лица мира, как Тулкас, не застилать свой взор слезами, как Ниэнна — а встречаться с ним лицом к лицу. Взвешивать, оценивать, выносить вердикты. —…Так что ты скажешь, о Намо? Словно очнувшись от сна, Мандос моргнул, сосредоточенно сдвинул брови. Мелькор глядел ему прямо в глаза все с той же своей невозможной улыбкой. Уверенной, смелой… даже дерзкой. С лихвой окупавшей показное смирение речей. И, словно прочтя по лицу, что последние его слова остались без внимания, добавил: — Я готов помогать любому из Валар, любым посильным трудом искупать тот ущерб, что нанес делу сотворения мира в давние дни. Но тебе — в особенности. Тебе я благодарен больше других. Ведь именно твое справедливое решение дало мне возможность серьезно задуматься обо всем. Понять, осознать, исправить свои помыслы. Скажи же, что я могу сделать для тебя. Хочешь, я помогу украсить Чертоги, чтобы их великолепие дарило еще больше мира и безмятежности обитающим в них душам? Хочешь, буду охранять покой в них, чтобы никто извне ни словом, ни делом не потревожил тебя в твоих трудах?.. Тропинка, вьющаяся в зарослях, становилась всё более узкой. И вот по ней уже невозможно было пройти вдвоем бок о бок. Мелькор остановился; за ним и Мандос. Но никто из них не отступил, и лицом к лицу они стояли ближе, чем это было нужно для обыкновенного разговора. — Я скажу… — заговорил Мандос медленно, и его взгляд так же медленно заскользил по лицу Мелькора: по изгибу черных бровей, острым скулам, приподнятым уголкам губ, — что не нуждаюсь в помощи. Мои Чертоги выглядят так, как я предпочитаю их видеть, и волей Эру находятся в неприкосновенности. Поищи применения своим талантам в другом месте. Говорят, Тулкасу нужна домашняя прислуга, чтобы содержать в порядке его новые огромные хоромы в Валимаре. А Мелькор сделал то, чего от него можно было ожидать меньше всего. Запрокинув голову, расхохотался — искренне и заразительно. Сделал полшага назад, все еще смеясь, качнул головой. — Ты не только мудр, но и остроумен, о Намо. Жаль, твой голос редко слышат. Вот даже я, проведший триста лет под твоими сводами… сколько раз я имел счастье говорить с тобой за это время? Три? Или четыре?.. — Три, — подтвердил Мандос, не задумываясь, озадаченно следя за лицом Мелькора. И тут же нахмурился, осекшись: он не должен был помнить, не должен считать! Мелькор же будто и не заметил замешательства. Протянул руку и сорвал первый попавшийся цветок с ветки ближайшего куста. Пышное, ярко-алое облако лепестков. — Как бы то ни было, моя благодарность тебе безгранична, — он ловко пристроил цветок между складок покрывала, там, где они спускались на грудь, соединяясь в широкий струящийся ворот. Мандос успел только проследить возмущенным взглядом за этим движением. — Позволь же, раз так, выразить ее другим способом. Тем знаком дружбы и расположения, что принят между обитателями Арды с момента ее сотворения. Вскинув голову, Мандос собрался возразить против затей собеседника, в чем бы они ни заключались — и в тот же миг к приоткрытому рту прижались чужие горячие губы. Поцелуй и вправду вышел почти целомудренным — по крайней мере, как думал Мандос потом, по меркам того, чего стоило ожидать от Мелькора. Тот не позволил себе никаких непотребств, ничего, что напрямую было бы связано с плотскими утехами, не приличествующими никому из Валар. Лишь мягко, почти бережно придержал за плечи. И отпустил при первой — безнадежно запоздалой, как опять же думалось после, — попытке отстраниться, вывернуться из рук. Но вкус страсти — пьянящей, порочной, телесной — жёг губы даже после того, как все кончилось. Когда Мандос яростно сверлил Мелькора взглядом, отшатнувшись на два шага. Когда искал слова для гневной отповеди, что должна была растоптать наглеца в пыль — но лишь бессильно хватал ртом воздух, затягивая и без того неудобное молчание. Давшее возможность Мелькору заговорить первым. — В чем дело, о Намо?.. Мой жест оскорбил тебя? В таком случае я смиренно прошу прощения за любые действия, что доставили тебе неудовольствие… — его голос и выражение его лица были сама кротость. Но глаза — тогда еще не желтые, а тепло-карие, с шальными золотыми искорками — смеялись. Беззастенчиво, безжалостно насмехались над чужой растерянностью и слабостью. — Не зови меня Намо, — выпалил Мандос первое, что сорвалось с языка. Коротко выдохнул, прикрыв глаза, попытался выпрямиться и расправить плечи, придав себе подобие прежней стати. — И не смей нести в обитель Валар свои дикие обычаи, годные лишь для услаждения низменной плоти. Ты сполна натешишься ими за грядущие века. А тех, кто следует своему истинному предназначению, оставь в покое. Недолгим будет он, прежде чем придет пора Арде вновь пожинать плоды твоих злодейств. С этими словами, круто развернувшись на месте, он поспешил прочь. Лишь у самого выхода из чащи на залитый светом простор остановился, чтобы перевести дух. Опустил голову. И наткнулся взглядом на проклятый цветок, так и торчавший в складках одежды. Алое на светло-сером — отвратительно неуместно. Попытки склонить на свою сторону Судью, столкнуть его с единственно верного пути, воспользоваться тем интересом, что бездумно и неосмотрительно позволил он себе проявить к падшему Вала — неужели это было так прозрачно, о Эру, неужели так легко прочесть? — чтобы заручиться поддержкой в своих грязных делах… отвратительнее стократ. Зашипев сквозь зубы, Мандос вытряхнул из ворота цветок, словно мерзкое ядовитое насекомое. И зашагал дальше, оставляя позади своего обидчика с его триумфом. И — хотелось верить — хотя бы с легким чувством замешательства от того, что его черный замысел известен не только ему. Алое на светло-сером. Кровь пропитывает ткань, пятно расплывается по краю рукава. Мандос бросает взгляд на него. Затем снова на чужое ухмыляющееся лицо. — Отвратительно, — резюмирует наконец, слегка прищурившись. — Впрочем, ничего иного ожидать и не следовало. Он отступает еще на шаг и аккуратно водворяет решетку на место, навешивает и запирает тяжелый замок. Сквозь лязг металла раздается полный желчи голос: — Эй, а цепочку? Забыл? Ах да, просто боишься, что останешься вообще без рук, так ведь?.. Так за чем же дело стало — давай, зови Тулкаса, пускай подсобит. Да что там, всех сразу зови! Вы же только так умеете — наваливаться всей толпой на одного! Попробовали бы подойти по очереди, от каждого бы только мокрое место осталось еще за десять миль от Ангбанда! Молчишь? Ну молчи-молчи, всезнайка… знаешь же, что я прав, вот и возразить нечего… Последние фразы раздаются уже вслед удаляющимся шагам. И тонут в глухом стуке тяжелых дверей, что, закрываясь, отсекают место пленения живого Врага от тишины и спокойствия, уготованных мертвым.