Во многих знаниях

Мандос возвращается в это место к моменту, когда Солнце с Луной не успевают описать и семи кругов по небосводу. — Гляди-и-ите, кто у нас тут! — сопровождает его появление издевательский голос из-за решетки. — Да еще и в одиночку!.. Что, набрался смелости? Ну давай, тяни сюда свои холеные ручки. Вдруг на этот раз повезет. Преувеличенно медленно сложив руки на груди, Мандос приподнимает бровь. — Везения не существует, Бауглир. Есть лишь законы, положенные от начала времен. Чему суждено свершиться, то произойдет. Если бы ты побольше задумывался об этом, то, возможно, твои собственные ручки не выглядели бы сейчас, как обгоревшие коряги. Он, конечно, сгущает краски. У Моргота, как и прежде, красиво сложенные, сильные руки — а темные шрамы от ожогов видны на ладонях, только если приглядеться. Но отчего-то очень хочется его уязвить, ткнуть лицом в каждое из прошлых поражений. Перечислить все ошибки и глупости, через которые он оказался там, где оказался — в оковах, в клетке, подобно дикому зверю, и единственными спутниками ему стали холод каменных плит и вечная боль в незаживающих ранах. Ему, величайшему из Валар, носителю несравненной силы. Тому, кто был призван создавать, зачинать, вдыхать жизнь — но выбрал нести смерть. Что ж. В конце концов, разве позор — не то, что он заслужил, встав на путь предательства и обмана? Разве с преступниками, исказителями великого замысла, душителями всего живого поступают как-то иначе?.. — Думают пусть те, кто боится действовать, — отрезает Моргот, фыркнув. — А я ни о чем не жалею. Я делал что хотел. Впрочем, не уверен, знакомо ли это слово вам — бесхребетным слабакам, живущим чужим умом… — Чужой ум лучше, чем никакого, — парирует Мандос. Его начинает занимать эта перепалка. С кем еще он мог бы говорить в таком тоне? И от кого он мог бы получать такие ответы — не смиренные и кроткие, как от населяющих Чертоги душ, не учтивые, как от собственных майар, не взвешенные и степенные, как от собратьев-Аратар?.. В былые времена Мандос не подступился бы к Мелькору — слишком велика была пропасть меж ними, слишком неравны силы, даже когда тот отбывал свое первое заключение. И слишком опасно было попасть под его чары. Не те, конечно, которыми он опутывал и сбивал с толку слабые умы — за свой ум Мандос никогда не боялся, и воли его хватало, чтобы противостоять любой лжи. Но с древнейших, изначальных пор любая встреча с Мелькором вызывала смутное, неясное, тревожащее чувство. Чувство того, что ум и воля — далеко не все, что важно в этом мире. Что между ними, как между пластинами плохо сработанного доспеха, может пройти что-то иное, неведомое, неназванное, отравленным кинжалом поражающее в самое существо и заставляющее видеть вещи в совершенно ином свете. Меньше всего на свете Мандос хотел непредсказуемости. И гнал от себя эти мысли, и отдалялся от нарушителя спокойствия, а когда все же доводилось смотреть в его глаза — держался настороже, в любой момент готовый закрыться, исчезнуть, выскользнуть из-под чужого влияния. Но нынешний Моргот — совсем не то же самое, что прежний Мелькор. Что он может сделать сейчас, когда силы его исчерпаны почти до предела, а дни в Эа сочтены?.. Так отчего бы наконец-то не позволить себе взглянуть на него поближе? Из чистого интереса посмотреть на того, кто был высочайшим из высших — а стал нижайшим из низших, и вынужден преклонять колени перед любым, кто почтит вниманием место его нынешнего обитания?.. — Замолчи уже, — советует Моргот, и в его голосе неожиданно — словно в тон мыслям Мандоса — прорываются усталые нотки. — И делай то, зачем пришел. Повисает пауза. Мандос склоняет голову набок, изучая пленника. — Зачем же я, по-твоему, пришел? Просвети меня, ведь разум мой слаб и ничтожен в сравнении с могучей глубиной твоей мысли… — Цепь, — почти рычит Моргот, мотнув головой. — Ты же должен вернуть ее на место. Иначе мой царственный братец устроит тебе взбучку. Он ведь решил, что именно так нужно карать зло, а его высочайшие решения — закон, и все тому подобное… Давай уже. Не бойся, ничего тебе за это не будет — пошутили и хватит. Мандос не сразу находит слова для ответа. Долго смотрит, стискивая собственные локти, укрытые в широких рукавах. — Вообще-то я не собирался ежедневно докладывать твоему братцу, в каком виде каждый из здешних обитателей коротает свои дни в Чертогах. А он определенно не намерен проверять. Так что забудь. Никуда ты отсюда не денешься и без этого, хм… эстетического излишества. А мне, знаешь ли, скучновато разговаривать с затылком. На нем не так явственно проступает отчаяние, когда мои слова задевают тебя за живое. Моргот отвечает ему таким же долгим взглядом. Хмурым, недоверчивым, тяжелым. Словно выжидает, что будет дальше. Последуют ли слова о жалости, сострадании, желании смягчить его участь — покровительственные и унизительные, с которыми он пошлет своего благодетеля в Изначальную Тьму и будет совершенно прав?.. Мандос не собирается доставлять ему такого удовольствия. Молчит. И Моргот сдается. — Не дождешься, — выдыхает он наконец. И криво усмехается, расправив плечи. *** Они говорят все больше и чаще. День за днем, встреча за встречей. Мандос язвит и подначивает; Моргот отражает нападки: без колебаний, с достоинством, с упорным и злым весельем, сквозящим в каждой фразе. Почти всегда переходит в контратаку. Нередко начинает стычку первым. Вот только в его исполнении это звучит совсем иначе. Насмешки над обитателями Валинора, над их образом мыслей и укладом жизни, даже прямая хула на Эру — ничем таким Мандоса не пронять, и Моргот понял это сразу. Зато обратное работает. Лучше, чем Мандос готов признать. Моргот зовет его «красавчиком», и это пошлое словцо всякий раз сбивает с толку, вынуждает тратить время, чтобы отмахиваться от него, будто от лезущей прямо в лицо назойливой мухи. Моргот паясничает, расточая комплименты его взгляду, осанке, утонченности черт; сокрушается, что слишком свободные одежды скрывают от глаз то, чем хочется любоваться — вызывая желание закутаться еще во что-нибудь дополнительно, и тем самым, опять-таки, отвлекая и сбивая настрой. Моргот шутовски пресмыкается перед ним, уверяя в своем внезапном раскаянии и моля о снисхождении — и даже это звучит обидно: слишком уж напоминает о тех днях, когда подобные речи, при всей их нынешней нелепости, смогли всерьез обмануть Валар. И пусть Намо Мандос не входил в число обманутых — сам факт того, что падший Вала когда-то находил возможным заморочить голову и ему, ранит самолюбие. А более всего — осознание того, что для таких выводов у него были предпосылки. Мандос не сдается. Раз за разом находит ответ, дает отпор. Порой некстати, уже находясь где-то в другом месте и занимаясь другими делами, озаряется догадкой: вот на ту реплику нужно было возразить вот так, перевести тему, захватить инициативу. И раз за разом возвращается, чтобы взять реванш. Как заядлый игрок в кости, который уже отдал в чужие руки целое состояние, но не уходит, а вместо этого закладывает все больше и больше, веря в возможность отыграться. Мандос ловит себя на этом, и тенденция ему не нравится. Но довольно страха, убеждает он себя. Моргот — всего лишь жалкий, лишенный могущества преступник, его ждет суд и казнь. Скоро он исчезнет из пределов мира Сущего. Он не сможет помешать воле Эру, не сможет ничего с ней поделать. Никто не сможет. Мандос старается не думать, как все будет, когда это случится. Его дело — знать, что будет происходить, а не как. Ну а здесь и сейчас он проживает удивительнейший опыт за всю историю от собственного сотворения. Этот опыт не повторится никогда, и Мандос не согласен им поступаться. Обитающий в вечности, равным образом принадлежащий прошлому и будущему — он впервые видит так близко кого-то, кто настолько ярко и откровенно живет в настоящем. И порой сам чувствует себя от этого непривычно. Невероятно, почти непозволительно живым. Иногда он приносит для узника пищу. Валар не нуждаются в питании для своих телесных оболочек: силу им дает не материя, а дух; но скудные остатки духовных сил Моргота не всегда справляются с этой задачей. Терзать пленного врага голодом совершенно излишне, полагает Мандос, ведь его заточение здесь — по сути еще не наказание, а лишь удержание под стражей до суда. Кормить его приходится из рук, входя в клетку и держа посуду на уровне лица. В противном случае пришлось бы либо освободить ему руки — что, в отличие от снятой в первый день цепи ошейника, означало бы действительную угрозу безопасности — либо вынуждать наклоняться и есть с пола, подобно животному. Мандос здраво рассудил, что Моргот скорее заморит себя до полного истощения, чем пойдет на это. И даже сумел признаться себе, что и его зрелище такого унижения привело бы в ярость. Они всегда хранят молчание в такие моменты. По негласному уговору, эта помощь, которую приходится принимать закованному в кандалы пленнику, никогда не становится темой не то что для насмешек — даже для обсуждений. Обоих это устраивает. Для состязаний в остроумии у них есть много других поводов. *** Однажды Моргот сочиняет новую забаву: допытываться, когда уже наконец состоится суд и в чем будет заключаться приговор. По первому вопросу Мандос сообщает ему, что прозрения будущего выглядят вовсе не как амбарная книга, в которой все расписано по пунктам и до мелочей — даже если кое-чей ограниченный ум не способен вообразить ничего сложнее упомянутой книги. Он не кривит душой: он действительно не знает, на какой день и час Манвэ назначит общий сбор для решения судьбы отступника, знает только, что это случится. Что же до второго… — Ну скажи! Ну жалко тебе, что ли? Хоть намекни, сколько мне на этот раз здесь гнить! Уж точно не триста, это понятно… лет шестьсот? Тысячу? больше?.. да нет, куда больше, на такое братишка не пойдет… Эй, ну что ты там, уснул что ли? — Моргот стучит кулаками по полу, звоном наручников привлекая к себе внимание. Любопытно вытягивает шею, заглядывает в лицо собеседника. — Давай так: я угадываю, а ты говоришь, горячо или холодно. Четыреста?.. — Отстань, — роняет Мандос вяло, без всякого изящества, с которым раньше привычно уходил от ответов на провокационные вопросы. — Я ничего не скажу. — Да бро-о-ось. Неужто прямо такая тайна? — От тебя — да. — А от кого нет? Кому ты там рассказываешь больше, чем мне, о свет очей моих? Кого мне вызывать на поединок первым делом, как только выйду отсюда?.. Скрипнув зубами, Мандос разворачивается и шагает к дверям. — Эй! Стой! Ну куда ты собрался? Сначала расскажи, что будет на суде, а потом уже иди куда угодно! — Я не могу! — почти отчаяние, почти выкрик. Резко обернувшись на полдороге и взмахнув руками, взметнув вокруг себя серебристое облако, Мандос замирает. Выдыхает и добавляет уже чуть сдержаннее: — Просто не могу сказать, и все! Какое из слов в этой фразе непонятно? Моргот озадаченно молчит. Потом с глухим лязгом цепей дергает плечом, усмехается беспечно и примирительно. — Нет так нет, зачем так беситься сразу. Не уходи, ну. Не хочешь об этом — давай о чем-нибудь другом потолкуем… — Этого тоже не могу. Мне пора, — хмурится Мандос. И, пройдя быстрым, почти суетливым шагом к выходу, скрывается за дверьми. Он и в самом деле не может. Прямо сейчас — никак. И правила, законы, запреты тут на десятом месте. Просто слова — возможно, впервые за все время этих бесед — отказываются сходить с губ. Моргот так искренне верит, что его наказание будет конечным. Просто одной из затянувшихся жизненных неурядиц, просто этапом, который надо пройти. Верит, что пройдет его — все с той же храброй и насмешливой ухмылкой. Верит, что будет жить. Видеть, слышать, осязать этот мир — свой родной дом, с которым в буквальном смысле сросся душой. Как сказать о том, что всё это больше никогда не вернётся? Как открыть, что звёзды, которые видел он над Аманом в день своего заточения — были последними в его жизни?.. Однажды это придется сделать. Однажды он произнесет приговор в Кругу Валар — и с этого момента все рухнет. Моргот возненавидит его. Жить под гнетом этой ненависти — сменившей пусть фальшивую, карикатурную, служащую лишь очередной попыткой втереться в доверие, но привязанность — придется вечно. Но пусть это начнется не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Мандос благодарен за то, что Моргот больше не зовёт его Судьей.