Во многих знаниях

Когда спустя неделю в зал входит Тулкас в сопровождении четверых майар, вначале он видит Мандоса в парадном одеянии. В струящихся жемчужно-серых шелках, в короне, венчающей чело поверх покрывала, он стоит напротив дверей, спрятав кисти рук в рукава, и глядит выжидающе, приподняв подбородок. За его спиной — решетка тюремной камеры, а за решеткой… по мере того, как Тулкас приближается, картина открывается ему все яснее, а лицо его все заметнее вытягивается. Моргот все еще на коленях, в цепях и оковах. Но вместо потрепанной рубахи на нем — черный камзол с изысканным золотым шитьем; волосы тщательно расчесаны и ниспадают на плечи гладкой блестящей волной; лицо безмятежно. Он не торопится ни раболепствовать перед Тулкасом, ни поносить его бранью: только смотрит ему в лицо недолгим взглядом, спокойным и неуловимо насмешливым — и тут же отворачивается. — Неплохо, да? — кивает Мандос на свое творчество. — Мы ведь не хотим, чтобы кто-то из эльдар — или, чего доброго, майар — решил, будто мы неподобающе обходимся с пленными. Тулкас только издает в ответ невразумительный звук: вряд ли он вообще когда-либо задумывался о таких тонких материях, как образ и репутация. Впрочем, Мандоса это устраивает. Он вынимает из рукава связку ключей, и легким жестом отправляет ее в полет навстречу Тулкасу. Тот кое-как ловит — и, оглянувшись на своих майар, подходит к решетке и принимается греметь ключом в замке. Они входят в клетку все впятером, обступив Врага: двое удерживают за цепи, двое под руки, пока Тулкас, наклонившись, отпирает скобы на кандалах и наручниках. Мандос наблюдает за этим, скрестив руки на груди. И лишь когда с замками покончено, делает шаг в проем решетки. — А теперь отойди, — равнодушно бросает он. — Дальше я сам. Он достает сложенную вдвое цепочку — изящно сработанную, совсем тонкую, такая не удержала бы и щенка на привязи, — и, обойдя попятившегося от неожиданности Тулкаса, пристегивает ее к кольцу в железном ошейнике. — Что… зачем? Что ты делаешь? — напряженная работа мысли отражается на явно не предназначенном для этого лице. Мандос хмыкает. — Я знаю, что я делаю. В сторону. От его ледяного взгляда майар один за другим отступают, отпуская пленника. Чуть поколебавшись, за ними делает шаг назад и Тулкас. А Моргот, выждав, пока они достаточно отдалятся, поднимается на ноги — грациозным, плавным движением. Мандос едва заметно кивает ему. И оба выходят из клетки, ступая одинаково степенно: Моргот лишь на полшага позади, за плечом конвоира, легко держащего конец провисающей цепи в поднятой, почти раскрытой ладони. Вспышка света — и вот они продолжают путь уже по главной площади Валимара. Толпа зевак, что окружает ее центр, ахает — и немедленно принимается бурно обсуждать увиденное. Двенадцать Валар и Валиэр, стоящих впереди в отдалении, недоуменно хмурятся. Но Мандосу нет до них дела. С мрачным интересом он рассматривает конструкцию, что воздвигнута позади них. Это — ни что иное, как эшафот, помост с виселицей. Вот только не грубо сколоченный из досок и бревен, как это встречается в обычаях человеческих племен. Нет, Валар и здесь не изменили своей извечной тяге к прекрасному. Всё — и огромный помост, и поддерживающие его высокие, в три роста как минимум, колонны, и лестница, ведущая наверх, — изваяно из белого мрамора и даже изукрашено резьбой. За исключением крышки люка, что сейчас закрыта на выдвижной замок, и хитрого механизма, приводящего этот замок в движение. И, конечно, покачивающейся над люком петли. Где-то вдалеке монотонно бьёт барабан. Мандос гадал когда-то, почему именно виселица. Но теперь ответ становится очевидным. Какой еще вид казни можно было бы сделать настолько зрелищным — и при этом не ошеломлять зрителей видом крови, как, например, при обезглавливании. Что ж. Пусть любуются — и начинают прямо сейчас. Пусть трепещут перед Черным врагом мира, пусть до самого конца не верят, что он побежден. Скосив взгляд, Мандос смотрит на него, шагающего на просторе уже почти вровень, бок о бок. В парадном облачении он великолепен. Плечи гордо расправлены, взгляд устремлен вдаль, на губах легкая тень улыбки. Даже хромота почти незаметна. Кто знает, каких усилий ему это стоит… но к трудностям ему не привыкать. А сейчас в этом по крайней мере есть смысл. Если казнь должна быть праздником — то пусть это будет их праздник. И они идут, идут вдвоем навстречу моменту, что переломит их судьбы — как воины в последний бой, как новобрачные к венцу. Валар расступаются перед ними у подножия эшафота. Мраморные ступени отзываются стуком под подошвами двух пар сапог: черных и светло-серых. Легкий, ласковый ветерок шевелит пряди темных волос, колышет полы серебристых одежд. Барабан смолкает. Над притихшей толпой разносится голос Манвэ Сулимо. Он произносит короткую, но прочувствованную речь о том, что зло никогда не остаётся безнаказанным. Он призывает зевак радоваться великому моменту — и те послушно радуются, возносят хвалу Илуватару… но все взгляды прикованы не к говорящему, а к двум фигурам, стоящим в вышине на краю помоста. В конце концов к ним обращается и Манвэ. — Твое последнее слово, Моргот Бауглир, — объявляет он. Над площадью повисает гробовая тишина. Каждый жаждет услышать, как звучит сейчас голос Врага; узнать, чем ответит он на эту проповедь. Будет ли раскаиваться и молить о прощении? Или упорствовать в черной злобе, проклинать своих палачей и мир, который покидает навеки, со всеми его обитателями?.. Моргот глядит сверху вниз на Короля Королей. Усмехается краем губ. Обменивается короткими взглядами с Мандосом. И, вскинув подбородок, произносит — негромко, но так, что слышно на всю площадь: — Вы его не заслужили. Толпа потрясенно молчит несколько мгновений, прежде, чем вновь возроптать. Манвэ неотрывно смотрит на того, кто некогда звался его братом. А после отводит взгляд. — Что же. В таком случае — приговор будет приведен в исполнение немедленно. Мандос оглядывается, почувствовав движение за спиной. От углов помоста отделяются несколько майар, направляются к ним. — Передай осужденного в руки стражи, Намо. — Нет, — он стискивает цепочку в кулаке. Тот же взгляд, что заставил попятиться конвоиров в Чертогах, останавливает служителей Манвэ на полдороге. Снова взглянув вниз с помоста, Мандос видит замешательство на лице Верховного короля. — Это мой приговор. И исполнять его буду я сам, — Мандос не помнит, когда в последний раз произносил столь же твердо и во всеуслышание что-то, что не исходило напрямую от Эру, а было его собственной мыслью и словом. Похоже, что никогда. Повисает пауза. Толпа сдержанно волнуется. Манвэ задумчиво хмурит брови. Но все же делает жест, отсылающий стражников прочь. — Будь по-твоему. Во имя Эру Илуватара, Единого Отца Всего — да свершится правосудие. Снова раздается стук барабана. На сей раз — вдвое чаще, и как будто бы ближе. Намо Мандос скользит взглядом по собравшимся внизу, будто по пустому месту, и отворачивается, направляясь к центру помоста. Его пленник делает то же самое почти одновременно. Цепочка с тихим переливчатым звоном ссыпается из ладони, когда Моргот наступает на крышку люка. Они стоят лицом к лицу — и все вокруг окончательно перестает существовать. «О чем он думает сейчас? — проносится в голове у Мандоса. — В последние секунды жизни в Эа, предвидя вечные муки в неизмеримой, непроглядной тьме — о чем думает он?..» Мандос протягивает руку за плечо Моргота, вслепую нашаривает веревку. Петля в его руках. И мир сужается, стягивается в точку. Только гладкое плетение под пальцами, и бесконечный, ритмичный бой барабана — и яркие, ясные глаза, от которых невозможно оторвать взгляда. Живые, живые, живые. Обеими руками он медленно возлагает петлю на плечи Моргота. Торжественно, будто орден; бережно и нежно, будто драгоценное ожерелье. «О чем же он думает сейчас?..» А Моргот смотрит в его лицо в ответ. Улыбается спокойно, тепло, лукаво. И — О Эру! — подмигивает. Мандос забывает дышать, сдавленный в тисках невыносимой боли. Эта боль — непризнанная, невысказанная, не нашедшая выхода за долгие тысячелетия — обрушивается волной, прорывает все выстроенные линии обороны, сносит их в одно мгновение. Сейчас вся она выплескивается в его взгляде — и Мандос знает это. Слишком много боли. Больше, чем может вынести любое живое существо — даже могущественнейшее в сотворенном мире. Его ладонь плавно поднимается. Ложится на горячий лоб, пересеченный шрамами. И ласково, осторожно скользит вниз, закрывая чужие глаза. Пушистое касание ресниц под пальцами. И резкий, оглушительный грохот. Замок, что удерживал люк закрытым, распахивается по нажатию кем-то внизу рычага. Свитая в кольца веревка устремляется, расправляясь, вслед за рухнувшим вниз телом. Мандос не видит, как повисшая в петле фигура в мгновение ока окутывается мглой, превращается в сгусток мрака. Как бренная оболочка распадается пеплом, припорошившим бесполезные отныне оковы. Как Валар, поджидавшие внизу, по команде одновременно сбрасывают тела, превращаясь в столпы ослепительного света; как этот свет окутывает черное пятно под помостом, заключая его в непроницаемый кокон; и как все они, сцепившись, слившись воедино, разом стремительно возносятся вверх и исчезают на фоне голубого небосвода. Зато это видит толпа тех, кто пришел наблюдать за казнью. И взрывается ликующим ревом — свистит, улюлюкает, обнимается. Кто-то хлопает соседей по плечам, кто-то пускается в пляс. Никто из них не видит, как одинокая светлая фигура на вершине эшафота медленно оседает, опускается на колени перед распахнутым люком. И бессильно роняет лицо в ладони. *** Прах Моргота — вместе с цепями и железным ошейником — приказано захоронить на холме Эзеллохар, в черной земле под корнями двух мертвых Древ. Аратар во главе с Манвэ Сулимо отправляются туда прямиком от Врат Ночи, чтобы уничтожить последние следы пребывания Врага в этом мире. А когда они возвращаются, в Валимаре уже все готово к большому праздничному пиру. Звучат хвалебные песни, рекой льется вино. Король Королей поднимает первый кубок, проводя обряд асари, благословляя собравшихся и их трапезу. Повсюду счастливые лица, музыка и танцы, разноцветные одежды и гирлянды из цветов. Впрочем, от Владыки усопших ни при каких обстоятельствах никто не стал бы ждать бурной радости. И потому Мандос будто бы остается невидимым для шумной восторженной толпы. На своем месте, по левую руку от Манвэ, он сидит недвижимо, вперив пустой взгляд в пространство. Когда мир будет стар, а Силы утомятся… «Я выберусь оттуда». …тогда Моргот, увидев спящую стражу, вернётся через Врата Ночи из Безвременной Пустоты. «Обязательно». … и уничтожит он Солнце и Луну. «И тогда твой король ответит за всё». Тогда на полях Валинора грянет Последняя Битва. Мандос сжимает подлокотники своего трона, ломает ногти о белый мрамор. Его лицо бледнее полотна. А голос в его голове продолжает вещать с неумолимостью набата, тревожным звоном заполняющего сознание. …и чёрный меч Турина принесёт Морготу смерть и окончательную гибель. Веки Мандоса опускаются. Зачем?.. О Единый, Всемогущий Творец, Отец наш и всего сущего… зачем Ты даешь мне это знание? Почему именно сейчас? Это слишком, я не могу, пожалуйста, не надо… оставь, отпусти, дай забыть, молю Тебя… После этого Земля будет разрушена и переделана. Нет! Не могу, не хочу этого слышать… не хочу знать о том, что будет после… не хочу, чтобы было «после», нет, нет… И тогда загорится великий свет. И падут Горы Валинора, так что Свет распространится по всему миру. В том свете Боги вновь станут юными, а эльфы пробудятся, и восстанут все их мёртвые; и замысел касательно них будет завершен. Зачем, как, почему?.. Как может существовать мир без старшего из Твоих детей, без той Силы, что сообщала ему вечное движение? День без ночи, радость без печали, свет без тени… разве не есть это полный застой, упадок, конец всего? Беспредельное блаженство, из которого не вырваться; безмятежность, которую не поколеблет никто и ничто во веки веков… это ли не участь страшнее всех войн и разрушений?.. Зачем тогда буду нужен я, созданный Судьей — если вечное благо отменит саму необходимость любого суда? О Эру, дозволь мне исчезнуть, угаснуть… дай разделить участь того, кто оказался равно излишним в Твоем дивном Замысле! Ведь если сотворение Мелькора — таким, какой он есть, и каким он погибнет, не отступившись от своей природы — было всего лишь одной огромной, чудовищной ошибкой, то… — Слава Манвэ Сулимо! Слава Королю Королей, благословенному и мудрейшему! Шум праздненства врывается в сознание Мандоса, заполняет его целиком, вытесняя отрешенную пустоту. Мандос крепко зажмуривается, пытаясь догнать, вернуть голос, только что звучавший в нем. Чтобы закончить разговор, любой ценой добиться ответа. Но тщетно. Только звон кубков, да заздравные речи, да плясовая музыка владеют теперь его слухом. И среди всеобщей радости он чувствует себя изгнанником. Отринутым, покинутым, преданным. Чуждым этому миру и всему, на чем он стоит. Он приходит на черный холм Эзеллохар после того, как все заканчивается, и долго стоит на его вершине. Место, ставшее могилой Древам — и их губителю. Самое мрачное и зловещее во всем Амане. Самое пустынное. Мандос смотрит под ноги и видит обгоревшую, оскверненную землю, неспособную более родить ничего живого. Теперь так будет до конца времен… а после? Если Эру Илуватар однажды разрушит материю Арды, чтобы вылепить из нее заново идеальный новый мир — то как быть с тем, что некогда сделало ее Ардой Искаженной? Как Он и Его слуги собираются отделить от благого изначального воплощения — ярость и злость, жажду и ревность, страх, стыд и боль, что отпечатались на нем, вплавились в него волей Моргота, связав само существо мира с его мятежной душой? И самое главное — куда они намерены все это девать?.. Намо Мандос не находит ответа на горькие вопросы. Но зато он находит кое-что другое. И в первое мгновение решает, что зрение обмануло его — хотя с Айнур, даже воплощенными, такого случаться не должно. Возле носка его левого сапога из-под хлопьев почерневшей, ссохшейся земли выглядывает травинка. Мандос глядит на нее напряжённо и пристально. Медленно склоняется, вновь опускается на колени, чтобы приблизить к ней лицо, чтобы коснуться руками. Просто маленькая зеленая травинка. Тонкая, полупрозрачная, свернутая петелькой — но готовая вот-вот распрямиться, стряхнуть гнёт, упрямо пробиться к свету. Как и положено обыкновенному живому растению. Мандос озирается вокруг, приглядывается — и понимает, что травинка эта не единственная, хоть пока и самая заметная. То тут, то там — повсюду, докуда хватает взгляда — поверхность земли бугрится, готовясь выпустить сотни, тысячи крошечных ростков. Скоро весь холм из черного вновь станет зеленым. И народы Амана усмотрят в этом добрый знак, говоря: власти Зла над этим миром конец; Моргот побежден, и следы его злодеяний начинают таять, бледнеть под неугасимым благодатным светом Валар. Но Намо Мандос будет видеть все иначе. Он явится перед Советом Валар, и попросит слова, и начнет говорить. И в речи его не будет ни единого лишнего слова к тому, что произнес голос Творца в его сознании. Но в глазах будет отражаться не холодная, безразличная Пустота — а свет, подобный мягкому животворному сиянию Негасимого пламени. …и чёрный меч Турина принесёт Морготу смерть и окончательную гибель; и так будут отомщены дети Хурина и все люди. «Услышь же меня из Безвременной, Изначальной Тьмы; ты, кто покинул Мир сущего — и забрал целый мой мир с собой. Да свершится все по слову Эру. Моргот Бауглир, Черный враг Мира, Исказитель — падёт, и примет поражение от руки не Айну, но младшего Сына Илуватара, платя смертью за смерть. Пускай. Но для меня твое имя — Мелькор. Тот, Кто Восстает в Могуществе. И это — всё, что на самом деле важно. Пусть имя, отражающее истинную суть, говорит само за себя. Имя, что не исчезнет, не пропадет бесследно до тех пор, пока в сотворенном мире его помнит хотя бы одна живая душа. Я, Намо Мандос, буду помнить. Что бы ни случилось. Буду ждать. И буду первым, кто встретит тебя на пороге нового мира». *** Во многих знаниях — многие печали. Но когда тяжесть знаний становится невыносимой, наступает время чувств. В день, когда будет произнесено пророчество Последней Битвы, Намо Мандос откроет для себя чувство, прежде незнакомое всеведущему провидцу. Оно горше и слаще всего на свете, оно может убить и воскресить. А иногда оно — просто единственное, что остается. Имя ему — надежда.