Во многих знаниях

«Я просто сделал то, что должен был сделать, понимаешь?..» «Еще бы. Чего тут непонятного. Всю жизнь ты только тем и занимаешься, что выслуживаешься перед этим напыщенным ублюдком. Сидишь при нем, как цепной пес, и гавкаешь по команде! Должно быть, это так приятно — каждый раз делать то, чего от тебя ждут, быть паинькой, не разочаровывать…» «Не в этом дело. Все, что происходит сейчас… должно было случиться. Я знал это с давних пор. Знал, что скажу на суде… и этого было не изменить, не исправить. Это воля Эру. Никто не может ей противиться». «Кому ты это говоришь? Мне? Воля Эру была в том, чтобы я был на побегушках у твоего разлюбезного Манвэ — но я смог сделать все по-своему. Нужно было только захотеть». «Ты — это ты. Ты всегда был другим. Это и пугало, и завораживало. Но я знал, чем все обернется, и…» «И решил поиздеваться напоследок? Если твоя судьба была в том, чтобы приговорить меня к смертной казни — зачем нужны были эти красивые жесты? Весь этот развлекательный трёп, и знаки внимания, и эта прогулка под звёздами? Чтобы отыграться за то, что когда-то заставил тебя чувствовать себя неловко? Поманить несбыточной надеждой, а потом раздавить ее, растоптать в пыль публично, заставить меня почувствовать себя жалким и бессильным? Нет, я знал, конечно, что ты мстительная дрянь — одно проклятие твоё чего стоит, — но чтобы до такой степени…» «Нет! Все не так, ты не понимаешь…» «А что, обязан? Понять и простить… может быть, пожалеть и утешить еще? Отлично, не проблема. Мне как раз нечем заняться в ожидании смерти — только возиться с тем, кто меня на нее отправил!» «Я не хотел! И сейчас не хочу, чтобы все было так… не хочу тебя терять, не смогу без тебя, пожалуйста, Мелькор…» «Отвяжись, Намо. Как там сказал мой венценосный братец — я вам не ровня? Ну так это правда. Ты не ровня мне. Не был и никогда не будешь. Трусливый, малодушный подонок, ничтожество без капли самоуважения, слюнтяй, размазня…» Мандос почти что взаправду слышит эти слова, когда медленно проходит коридорами и залами Чертогов. В который раз — по давно нахоженному, привычному пути. В предыдущие несколько раз эта дорога заканчивалась ничем: он поворачивал назад, не успев даже коснуться дверей того особенного, злополучного зала. Но так продолжаться больше не может. Он должен перестать прятаться. Должен посмотреть в глаза осужденному узнику. Хотя бы еще один раз. Этот долг не имеет ничего общего с заветами Творца, с предначертанием, согласно которому течет жизнь в Эа, и которому Мандос привык покоряться. Он вообще не знает, откуда все это в нем. Быть может, он, сам того не ведая, прямо сейчас выступает против воли Эру, и будет наказан за это? А может, успел преступить черту раньше, и все, что творится сейчас внутри воспаленной, изметавшейся души — и есть наказание?.. Он толкает тяжелую дверную створку и вступает в безмолвный сумрак последнего зала. Моргот обретается там, где ему и следует быть. За решеткой, в оковах. Его голова опущена, и вначале Мандосу кажется, что цепь от наручников вновь пристегнута к ошейнику — пока он не видит ее, свободно лежащую на полу. Мандос подходит к решетке вплотную. С той стороны — ни движения, ни звука. Мандос осознает, что совершенно не представляет, с чего начать. Так и стоит в молчании, ухватившись за толстые прутья, прислонившись лбом к одному из них. Не окликая, не приветствуя. Лишь оглядывая из-под ресниц коленопреклоненную фигуру — как прежде, широкоплечую и статную… но будто бы надломленную, лишенную чего-то главного, что поддерживало ее форму изнутри. На запястьях возле краев браслетов — глубокие, еще сочащиеся сукровицей раны: вероятно, Моргот силился разорвать путы, не щадя себя, вложив в эти бесплодные попытки весь свой гнев, всю ярость и страсть. А теперь их больше нет. Кончились, иссякли вместе с остатками сил. Это сделал ты, Намо Мандос. Любуйся своей победой. Задумавшись, он теряет счет времени. И вздрагивает, когда среди тишины раздается вдруг глухое, негромкое: — Уже пора? Моргот говорит, не поднимая головы. И Мандос не сразу понимает, что он имеет в виду. — Нет, нет! — спохватывается он наконец, разом выпрямляясь и отступая от решетки. — Я не за этим. Когда… когда будет пора, ты узнаешь заранее. Я просто… Он замолкает, опускает голову, тяжело, рвано вздыхает. — Просто хочу поговорить, — заканчивает он наконец, невероятным напряжением воли заставив голос звучать ровно. — О чем? — отзывается Моргот безразлично. Мандос понимает вдруг с ужасающей ясностью, что это не притворство. Не деланное равнодушие, не способ продемонстрировать презрение. Ему действительно все равно. Возможно, впервые с того мгновения, что его душа пробудилась во вновь сотворенной Эа. Лучше бы он трижды, стократ обругал своего палача всеми теми словами, что можно было вообразить, и многажды худшими. Лучше бы плюнул в лицо, лучше бы проклял и пожелал жесточайших мучений… — О чем угодно, — выговаривает Мандос с усилием. И замолкает. Ждет, не отрывая взгляда от фигуры в цепях. Заставляет себя не отвести этого взгляда даже тогда, когда взлохмаченная темноволосая голова все же поднимается. — Например, о том, как ты очарователен, когда волнуешься? — Моргот говорит все еще приглушенно, не очень разборчиво — но кривая, вымученная ухмылка постепенно расползается по его усталому лицу. — И о том, что я проделал бы с тобой таким прямо сейчас, если бы не эти треклятые железяки?.. Мандос не верит своим ушам. — С чего ты взял, что я волнуюсь? — вырывается у него, пока разум все еще отказывается воспринимать происходящее. — Хм. Действительно, с чего это я. Для тебя же обычное дело — выносить приговор тому, к кому успел привязаться всем своим холодным сердечком. Занимаешься этим, видимо, по десять раз на дню, — потухшие было желтые глаза чуть прищуриваются, и лукавый блеск явственно проступает в них. — Не неси ерунды, Бауглир, — внешне Мандос поджимает губы со всей невозмутимостью, на которую способен. Но внутренне — беспомощно тает от благодарности и тепла, затопивших душу. — Чтобы привязаться к тебе, нужно быть или извращенцем, или полоумным… или тем и другим, вместе взятым. Моргот хмыкает и наконец выпрямляется окончательно, откинув волосы со лба. — Как самокритично, радость моя, — он улыбается почти так же лучезарно, как раньше. Мандос фыркает в притворном возмущении — и сам не знает, прячет ли за этим смех или всхлип. Теперь они встречаются каждый день. У них заводится новое правило. Всякий раз, появляясь в дверях, прежде чем сделать шаг в зал, Мандос молча качает головой. Это значит — не сегодня. Еще не время. Еще не достроены врата, названные Андо Ломен — те, сквозь которые Черный враг мира отправится в последний путь. Значит, все остается по-прежнему. Значит, главное не думать ни о чем. Не позволять призракам грядущего воровать мгновения настоящего — бесценные крупицы радости, что дороже любых жемчугов и самоцветов. Прогулки на башню становятся почти ежедневными. Сперва Мандос долго колеблется, прежде чем предложить их возобновить: он совсем не уверен, что стоит напоминать обреченному на изгнание о том, с чем ему предстоит расстаться. Но Моргот прямо заявляет, что пресветлые и всеблагие перебьются без такого удовольствия, как хоронить его раньше времени. И раз за разом преодолевает пролеты лестницы, и вдыхает прохладу звездной ночи, либо подставляет лицо солнечным лучам. Правда, смотрит все больше не на поля и леса, и даже не в небо — а на своего спутника. Смотрит пристально, улыбается вызывающе, шутит фривольно… но ничего сверх того. Ничего такого, к чему Мандос был бы хоть в малейшей степени не готов. Они говорят о разном. В основном, как и прежде — о былых победах Моргота. Точнее, о том, что он сам таковыми считает, и в отношении чего никогда не устает хвастаться. Мандос, как и прежде, возражает. Не стесняется в выражениях критики умственных способностей оппонента, его изначально провальных планов и раздутого самомнения. Это его способ сказать: «Мне жаль, что все вышло так. Если бы я мог, я переписал бы эту историю заново, вмешался бы, уберег от ошибок, защитил от беды». Моргот смело, весело отбивает атаки, разглагольствует о собственном превосходстве и непобедимости, уверяет, что виной всем неудачам — лишь вмешательство случая. Это его способ сказать: «Все вышло так, как должно было выйти. Не вини себя. Я такой, как есть, и ответ за это держать только мне самому». И неважно, что первый никогда не верил в бунт, а второй — в фатум. — В конце концов, что плохого в Пустоте? — заявляет Моргот однажды, когда особенно теплой, тихой ночью они стоят, облокотившись на балюстраду балкона. — Я ведь там уже был. И не просто заглядывал, а прочесал ее вдоль и поперек — пока искал что-нибудь такое, что можно приспособить к делу. Чтобы сделать свой мир, в сто раз лучше, чем ваша ненаглядная Арда. Может, как раз и найду. Представляешь, какое лицо будет у Манвэ, когда он это поймет?.. Он подталкивает собеседника плечом, беспечно ухмыляясь. Ждет какого-нибудь привычно сварливого ответа. И не дожидается. Потому что Мандос стоит, закусив губу, устремив незрячий взгляд в пространство. Мандос знает, что этого не будет. Что это просто бессмыслица — пытаться сравнивать силу духа старшего из Айнур в предначальную эпоху, и нынешние жалкие ее остатки. Что дух Моргота, лишенный тела, будет беспомощнее новорожденного младенца и изможденного калеки. Слепой, глухой, едва осознающий себя, он не сможет устремиться куда-то даже в пространстве Мира сущего — что уж говорить об Изначальной тьме. Именно на то и был расчет. Чтобы казнь, окончательно разорвав связь между Морготом и материей Арды, дала возможность голыми руками брать то, что от него останется, и перемещать, куда заблагорассудится. Мандос знает, что знает это и сам Моргот. — Ну что такое, ну?.. Чего пригорюнился? — тихо раздается над ухом голос, в котором слышится мягкая, участливая улыбка. Это так непривычно, так невероятно — что по спине и шее у Мандоса горячей волной пробегают мурашки. А из груди вырывается невольный сиплый вздох. Обернувшись всем телом к собеседнику, он опускает голову. И порывисто, судорожно утыкается лбом куда-то между витков цепи, охватывающих плечо. Проходит несколько долгих мгновений. А следом приходит и ответ. Ладонь, грубая от шрамов, и такая горячая, будто все еще источает огонь Сильмариллов, ложится на запястье Мандоса. Скользит вверх под рукав — каким-то совершенно умопомрачительным в своей целомудренной интимности жестом. Мандос накрывает ее своей ладонью сквозь ткань. И прижимает, удерживая. То ли не давая подняться выше, то ли безмолвно умоляя не исчезать. Они стоят так — и проходит то ли несколько часов, то ли пара минут, прежде чем Моргот первым делает осторожный шаг назад. — Ну всё, всё, — полушепотом произносит он, выпростав пальцы из-под широкого рукава, и напоследок проведя ими по чужим бессильным пальцам. — Уже все в порядке. Полегчало ведь? Да? Мандос коротко кивает, не поднимая головы. Это ложь. Стало только тяжелее, намного тяжелее, чем было до этого отчаянного, бездумного рывка. Он знает, что Моргот знает и это тоже. *** А потом наступает день, когда Мандос не останавливается на пороге. Медленно минует зал, глядя перед собой. Подходит к самой решетке. Смотрит в серьезные и внимательные глаза напротив. — Через неделю, — роняет он глухо. — Они закончили с Вратами. Теперь готовят все для… процедуры. Хотят сделать это публично. Хотят, чтобы жители Валинора и Эльдамара могли убедиться, что с Врагом покончено, что им больше ничего не угрожает… Он резко замолкает, поджав губы, словно сдерживая рвущееся наружу бранное слово. Делать праздник из чьей бы то ни было смерти… разве это достойно светлых Владык? А благие стремления утешить народ Амана — мягко говоря, преждевременны. Манвэ и остальные поймут это, когда настанет срок. Еще не время открыть это знание тем, кто распоряжается судьбами Арды. Ну а как насчет того, кто не распоряжается уже более ничем на этом свете?.. С неслышным вздохом Мандос отворачивается, делает шаг в сторону. И медленно, устало опускается на пол — усаживается, прислонившись спиной к стене возле решетки. Запрокидывает голову, глядя в темноту под высокими стрельчатыми сводами. — На самом деле все только начинается, — сообщает он в пространство. — Ты был прав насчет этого своего рыжего прихвостня: он еще искупает Средиземье в крови. Самое смешное знаешь что?.. Он всерьез подобьет целый народ свергнуть Валар. Людей. И не просто людей, а потомков Эарендила — тех, кто будет больше всего обласкан вниманием, когда Манвэ с компанией возьмутся восстанавливать порушенные земли. Конечно, ничего из этого бунта не выйдет… но зато помощь Валар народам Средиземья будет на этом окончена. Он говорит и говорит, размеренно, негромко — будто в полузабытьи. Рассказывает о коварных заколдованных кольцах, о господстве зла над королевствами людей и эльфов, о кровопролитных боях. О том, как Саурон дважды потеряет тело и дважды вернет его себе — не забыв упомянуть, что раз за разом его облик будет становиться все уродливее. И о том, как третье развоплощение станет для него последним. «Так закончится еще одна эпоха», — замечает Мандос задумчиво. И замолкает, переводя взгляд с потолка на собственные руки, сцепленные в замок на колене. — Ну, а дальше?.. — тихо слышится за плечом после паузы. Только сейчас Мандос понимает, что прежде Моргот молчал с самого начала встречи. С того самого момента, как был запущен окончательный отсчет его дней в Арде. — А дальше я не знаю, — отзывается Мандос просто. И чувствует какое-то странное облегчение от этих слов. — Эру не открыл, что случится после окончания третьей эпохи. Никому. Впрочем, здесь, наверное, всем будет уже все равно. «Мне так уж точно», — невысказанное продолжение повисает в воздухе. Но Мандос гонит от себя эту мысль так же упорно, как и прежде. В конце концов, ничего не изменилось. Просто появилось чуть больше ясности. А ясность лучше, чем недосказанность, чем утомительные попытки нащупать смысл в сумраке бессвязных, неоднозначных догадок. По крайней мере, так всегда казалось раньше. Сейчас Мандос в этом уже не уверен. Он больше ни в чем не уверен сейчас. — Лично мне никогда не будет все равно, — отзывается Моргот негромко. — Я выберусь оттуда. Соберусь с силами, придумаю что-нибудь. Обязательно. И тогда твой король ответит за всё. В его голосе нет ярости и злобы — только спокойная уверенность, только твердое обещание, которое он намерен сдержать во что бы то ни стало. И от звука этого голоса у Мандоса вновь бегут мурашки по шее. Какая глупость — считать, будто от растраты сил что-то изменилось. Будто величие измеряется в способности воздвигать горы или обращаться в пламенный столп. Настоящая сила — это сила воли. Можно отобрать все что угодно — покоренные земли, волшебные камни, могущество, свободу, жизнь. Но не волю. Не эту несгибаемую, незыблемую готовность идти вперёд наперекор всему, делать то, что считаешь должным — даже если ты один против всего мира. — Я верю тебе, Мелькор. Мандос оборачивается через плечо, находит взглядом взгляд собеседника. Смотрит непроницаемо, но твердо — показывая, что не ошибся, не оговорился, задумавшись. Имя — первое, что было отнято у него. А ведь любое имя нужно для того, чтобы отражать суть вещей. Вторя обезумевшему от жажды мести Феанору, Валар решили, что могут менять эту суть по собственному усмотрению… но они ошибались. Ни в одном пророчестве, ни в одном послании Эру не было ничего о том, что имя старшего из Айнур должно стать запретным. Да будет воля Его законом над всеми мирскими законами. — Знаешь… — загадочная полуулыбка трогает губы Намо Мандоса, — в этот раз мы все сделаем по-своему.