Подарок к коронации

Сегодня ему снился сон. Самый прекрасный и самый страшный в его жизни. Кейа открыл глаза. Луна за окном полная, холодная. Свет её течёт сквозь неплотно задёрнутый полог, серебрит каждый шёлк, каждую складку. Подушки взбиты высоко, простыни хранят прохладу, воздух пахнет омегой, виноградом и молоком. Альберих лежит на боку, щекой прижавшись к холодной наволочке, и чувствует чужое тепло совсем рядом. Среди этого моря из одеял, подушек и покрывал свернулся Дилюк. Тёмно-алый халат сполз с плеча. Омега спит, прижимая к груди крохотный сверток. Лицо у него спокойное, расслабленное, словно с ним не случалось тех бед, что он пережил за последние полгода. Кейа улыбнулся.  Осторожно, боясь разбудить, принц заглядывает в пелёнки и видит мальчика.  Маленький. Крошечный. С пушком алых волос, таких же ярких, как у Дилюка. Ребёнок улыбается во сне, причмокивает губами, жмётся к груди родителя, ища тепло.  — Илиан, — шепчет Кейа, касаясь пухлой щеки сына. Его рука по сравнению с крохотной головкой казалась жутко огромной и неуклюжей. — Ты такой красивый… мой будущий наследник. Расти быстрее, мне многому предстоит тебя научить.  Мальчик не просыпается. Только улыбается шире, реагируя на легкие прикосновения отца, и алые ресницы тихонько подрагивают.  Кейа уже готов был благодарить судьбу за подаренный шанс стать отцом, благодарить за то, что он смог сохранить свою семью, смог уберечь Дилюка от многочисленных врагов, как вдруг… изо рта ребёнка течёт кровь. Чёрная. Густая. Липкая. Она выползает медленно, толчками, скатывается по подбородку, падает на пеленку тяжелыми, маслянистыми каплями. И Дилюк вздрагивает во сне, не просыпаясь. Из его собственного рта тоже течёт. Алая струйка бежит по подбородку, смешиваясь с чёрной, пачкая шёлк халата, растекаясь по ложбинке между ключицами. — Дилюк! — Кейа рвётся к ним, но тело не слушается. Словно его придавило к постели тысячью простыней, пришило к матрасу, сковало льдом. — Дилюк, проснись! Омега не слышит. Спит. Улыбается. И кровь течёт по его щеке, заливает шею, пропитывает воротник, алым, горячим, живым. А младенец уже захлёбывается. Губы Илиана синеют, из них всё течёт и течёт, и из ноздрей уже сочится, и из уголков глаз чёрные слёзы. Кровь на подушках. Кровь на одеялах. Кровь на руках Кейи, хотя он даже не касался тел. Илиан открывает глаза. Синие… нет. Уже не синие. Белые. Совсем белые, как у каменной статуи, как у мертвеца, пролежавшего в склепе три дня. И из них тоже течёт мутная, розовая сукровица. Ребёнок начинает плакать. Но крика нет. Только рот открывается, чёрной дырой, беззвучно, страшно. Язык залит этой мерзкой жидкостью. Дыхание клокочет, булькает, захлёбывается, обрывается. Илиан сучит ножками в пелёнках, а кровь брызжет с каждым движением на щёки Дилюка, на шею, на раскрытую грудь. Омега наконец открывает глаза. Медленно. Тяжело. Веки его дрожат, ресницы слиплись от чужой крови, и когда зрачки находят Кейу, в них нет узнавания. Пустота. Белая пелена, как у сына, только налитая алым снизу. Это лопнувшие сосуды, гематомы, кровоизлияния. — Кей… — хрипит омега. Голос рвётся клокотанием. — Кровь… я… боль… Он не договаривает. Из горла его выплёскивается кровь . Уже не струйкой, а потоком. Тёплым и быстрым. Дилюк хватает ртом воздух и захлёбывается. Хрупкие, нежные руки дёргаются, пытаются прижать ребёнка к груди, но Илиан уже не дышит. Мальчик затихает. Синеет. Белые глаза смотрят в потолок, смотрят сквозь Кейу, смотрят в никуда. Алый халат теперь бордовый. Тяжёлый. Пропитанный насквозь. Стекает с края кровати на мраморный пол.  Кейа не может кричать. Не может шевелиться. Может только смотреть, как умирает его горячо любимая семья, о которой он так мечтал. Которую обещал беречь ценой собственной жизни.  — Не… не двигайся… — бормочет он одними губами, беспомощно шевеля. — Сейчас… я сейчас… я вытащу вас, я… Он не вытащит. Он знает. Он прикован. Кровать держит его крепче цепей. И тогда Кейа замечает тень. Младший принц. Родной брат. Альберих не слышал, как он вошёл. Не видел, как открылась дверь. Но Итер стоит здесь бледный, в тёмном плаще, со взглядом, как у отца, в день того поединка. Холодными, насмешливыми.  Он не улыбается. Не говорит. Просто смотрит как кровь заливает семейное ложе, как его брат бессильно бьётся в параличе, как умирают Дилюк и ребёнок. В руке у Итера блестит нож. — Ты, — выдыхает Кейа. Голос наконец прорывается. Чужой, некрасивый. — Ты сделал это. Ты! Итер наклоняет голову. Медленно. Как кукла на нитях. — Они всегда будут умирать, Кейа, — говорит он тихо. Спокойно. Почти ласково. — Ты сам это выбрал, когда сел на трон.  — Нет. — Кейа дёргается, но простыни держат мёртвой хваткой. — Нет, не смей. Итер, не смей. Они мои. Ты не можешь. Я убью тебя. Я… Итер делает шаг вперёд. Смотрит на Дилюка. Его грудь не поднимается. Глаза открыты и смотрят в потолок, алая слеза застыла на щеке. Илиан из красивого младенца, превратился в уродливое, мертвое тельце.  — Ты не спас их, — ровно говорит Итер. — Ты даже не пошевелился. Кейа открывает рот, чтобы закричать, чтобы выжечь этот мир дотла и… Он просыпается. Резко. С хрипом. Вскочив на постели. Грудная клетка ходит ходуном. Пот течёт по спине, по лицу, по шее. Он оглядывается – пустая кровать. Холодные простыни. Ни крови. Ни ребёнка.  Только луна за окном,  белая, как глаза Дилюка во сне.  А потом сквозь этот шум Кейа услышал музыку.  Кто-то играл на арфе. Фальшиво, не попадая ни в одну ноту. Противно так, что уши закладывало.  Он с трудом поднялся с кровати, накинул на себя рубашку и пошел. Пол холодный, ступни липнут к камню. Кейа двигался осторожно, тихо, и выйдя на балкон увидел своего омегу.  Дилюк сидел на полу, устроился прямо на ворохе сбитых покрывал, которые скинул с кровати. Поджал ноги под себя. Халат не тёмно-алый, а голубой, слегка отросшие волосы растрепанны, и он старательно, сосредоточенно мучает старую арфу. Пальцы левой руки зажимают струны как попало. Правая дёргает их без порядка. Инструмент дребезжит, стонет, но Дилюк не бросает. Упрямо перебирает струны, снова и снова, будто верит, что в какой-то момент получится правильно. Кейа остался стоять в проходе и улыбался, видя любимого живым.  Дилюк почувствовал взгляд. Поднял голову. Остановился.  — Не стой в дверях, — тихо сказал он. — Либо заходи, либо возвращайся в постель.  — Не спишь? — голос у Кейи сел, прозвучал хрипло.  Рагнвиндр посмотрел на него внимательнее. Заметил беспокойное дыхание, нервный взгляд и то, как Кейа вцепился рукой в косяк.  — Бессонница, пролежал в постели два часа, глядя в потолок, в итоге решил занять себя — Дилюк снова пробежался пальцами по струнам.  — Арфа? — спросил Кейа, садясь рядом, рука потянулась к животу омеги, погладила, нежно. Рагнвиндра явно смущали эти жесты, но он не отстранился.  — Нилу всегда бралась за арфу, когда переживала. Она играла для души. А я, кажется, просто издаю шум, чтобы не сойти с ума от тишины. — он криво усмехнулся. — Ты кричал… что случилось?  — Сон, — сказал Кейа, наконец, положив голову на подушку возле колена Дилюка. — Дурной сон. — Что снилось?  Омега повернулся к Кейе, придвинулся ближе, касаясь бедром его плеча. Кейа замер. Пальцы, всё ещё лежащие на животе Дилюка, дрогнули. — Илиан, — выдохнул он в ткань халата. — Мне снился наш сын.  Он замолчал. Голос пресёкся, горло сдавило тем же ледяным ужасом, что и во сне. Кейа редко позволял себе бояться. Он научился глушить страх ещё в детстве, когда холодный клинок брата впервые коснулся его шеи. Но сейчас ужас сидел в нём, пустил корни, цвёл чёрной кровью на белых простынях. — Мне снилась ваша смерть, — сказал Кейа тихо, глядя в стену. — Вы задыхались. Я не мог пошевелиться. А Итер стоял и смотрел. С ножом. Он сказал, что если бы я не сел на трон…  Дилюк молчал долго. Так долго, что Кейа уже пожалел о сказанном. Он не должен был грузить омегу своими кошмарами, не сейчас, когда Рагнвиндр носит ребенка, не перед свадьбой, когда дворец Альберихов гудел как растревоженный улей. — Это не пророчество, — наконец сказал Дилюк. Тон твёрдый, ровный, почти строгий. — Это тревога говорит с тобой. Не иди у нее на поводу.  Кейа поднял голову. Омега смотрел на него сверху вниз, и в глазах его не было ни капли той жуткой пустоты из сна. Только усталость, только понимание и что-то ещё, тёплое, вязкое, как тот мёд, что подавали к ужину. — Ты просто волнуешься перед утренней церемонией. Ты боишься за Люмин и Сяо, — продолжил Дилюк. — Потому что ты старший брат. Ты боишься, что что-то пойдёт не так. Что враги вылезут из щелей. Что Итер… — он запнулся на имени младшего принца, но всё же договорил. — Что Итер сделает что-то, что навредит мне и ей, что испортит свадьбу… такие сны это нормально… но это просто сны.  Кейа хотел возразить. Хотел сказать, что сон был не об этом, что он видел вас, видел вас мёртвыми, а не… — Илиан, — повторил Дилюк осторожно. Как пробует на вкус незнакомое слово. — Ты уже придумал имя. Это был не вопрос. — Да, — хрипло сказал Кейа. — В переводе с мертвого языка Илиан означает поцелованный солнцем.  — Имя достойное маленького принца, мне нравится.  — Я не могу потерять вас, — сказал Кейа, не унимаясь. Прямо. Без игры. Без улыбки, за которой он прятал себя столько лет. — Я не переживу этого. Если с вами что-то случится, я… Дилюк накрыл его руку своей. Пальцы омеги были тёплыми, живыми, со сбитыми подушечками от неумелого бренчания на арфе. — Кейа. Посмотри на меня. Кейа поднял взгляд. Дилюк склонился ниже, их лица разделяла ладонь, не больше. — Мы живы, — сказал омега. — Я жив. Твой ребенок, вот здесь, у меня под сердцем. Во дворце верные тебе люди, они защитят нас.  Кейа хотел сказать, что сон был не просто сном, а предупреждением, которое нельзя игнорировать. Но вместо этого он перевернулся, приподнялся на локтях и поцеловал колено Дилюка. Медленно. Чувственно. Губами провёл по нежной коже, ощутил, как омега вздрогнул, как напряглись мышцы, как перехватило его дыхание. Дилюк замер. — Что ты делаешь? — спросил он тихо, срывающимся голосом. — Благодарю за то, что ты есть, — ответил Кейа, не поднимая головы. Он поцеловал колено снова, чуть выше, почти под край халата. — За то, что разбудил меня своим шумом. За то, что не дал мне остаться в том сне. — Кейа… — Сыграй ещё, — попросил он, поднимая наконец взгляд. В глазах его уже не было того звериного ужаса. Осталась только усталость, которую он так редко позволял себе. — Фальшиво, как умеешь. Я хочу слушать. Дилюк выдохнул. Нервно, со свистом. Потом потянулся к арфе, устроился удобнее.  — Отвратительно, — буркнул он, пряча лицо за волосами. Но Кейа успел заметить, как заалели кончики его ушей. — Я знаю, — улыбнулся Кейа. — Продолжай. Дилюк дёрнул струны. Грязный аккорд прокатился по балкону, спугнул ночную тишину. — Ты пожалеешь, — сказал омега, но пальцы его уже сами находили струны, перебирали их, искали мелодию, которой в этом инструменте не было. — Уже жалею, — соврал Кейа, кладя голову обратно на подушку у его колена. — Играй, моя пташка.  Они сидели так до рассвета. Дилюк играл фальшиво, не попадая в ноты, и Кейа слушал, закрыв глаза, чувствуя, как уходит страх, как тает ледяная хватка сна, как дыхание омеги становится ровнее, спокойнее. А на востоке занималась заря: розовая, алая, живая. Ни капли чёрной крови в ней не было.   Было лишь утро, и безумно фальшивая игра его омеги.. *** Люмин стояла перед зеркалом в одной тонкой сорочке, и руки её висели вдоль тела как плети. — Ваше высочество, вдохните глубже, — мягко, но настойчиво сказала леди Аяка. Её пальцы, тонкие и умелые, стягивали шнуровку корсета. Белого. Серебряного. Расшитого мелкими звёздами, гербом семьи Альберих, который отныне навеки сплетётся с золотым драконом правителей Ли Юэ.  Принцесса послушно вдохнула. Корсет сжал рёбра, грудь, живот. Она почти не чувствовала боли. Вообще почти ничего не чувствовала последние семь дней. Семь дней. Семь ночей. Семь раз она просыпалась с криком, и каждый раз служанки вбегали в спальню, находили её мокрую от пота, с разодранным в кровь телом, потому что Люмин пыталась содрать с себя кожу. В особенности те места, где прикасался Итер.  — Великолепно, — прошептала Аяка, затягивая последний узел. В зеркале отражалась хрупкая фигура в белом, с идеально прямой спиной. — Ваша талия теперь просто… — Отвратительная, — закончила за неё Люмин. Голос ровный, пустой. — Она грязная. Аяка замерла. Её руки, всё ещё лежащие на шнуровке, дрогнули. — Ваше высочество… — Я сказала грязная, леди Аяка, — повторила Люмин, не глядя на неё. — Вы не слышите? Это слово. Грязь. Гря-язь. Я чувствую запах. Он не смывается. Ни мылом, ни кровью, ни молитвами. В комнате повисла тишина. Три младшие служанки замерли с украшениями в руках. Одна держала нитку жемчуга, вторая серьги с сапфирами, третья венок из белых роз, который должен был увенчать эту картину невинности. Гань Юй готовившая букет с семью цветками регионов вздохнула, опустив глаза.  — Люмин, — Гань Юй позволила себе обращение без титула. — Прошу, перестань ломать ногти.  Люмин опустила взгляд на свои руки. Действительно. Два ногтя на правой руке сломаны под корень, на левой четыре с вырваными заусенцами. Она даже не заметила, когда сделала это. Может, вчера, когда терла плечи в ванне, пока вода не стала ледяной и кожа не пошла красными пятнами? Может, сегодня утром, когда комкала простыни, пытаясь забыть, что её тело помнит чужое? — Они отрастут, — сказала Люмин. — В отличие от того, что сломано внутри. Она отвернулась от зеркала. Не могла больше смотреть на себя. На эту пародию на невесту. На белое платье, которое пачкало её саму. — Заколка, — велела она, подходя к туалетному столику. — Сяо хотел, чтобы я надела его заколку, но теперь мне кажется я ее недостойна.  Одна из служанок шагнула вперёд, протягивая шкатулку. Люмин открыла её дрожащими пальцами. Взяла шпильку острой стороной и порезалась.  Кровь выступила на подушечках, красная, яркая, живая. Она не почувствовала. Только посмотрела на капли, стекающие по серебру, и прошептала: — Грязные руки. Грязное лицо. Грязное тело. Всё внутри грязное. Итер оставил во мне свою грязь, и она там… растёт. — Ваше высочество, у вас кровь! — воскликнула одна из служанок, бросаясь с платком. — Не трогай, — остановила её Люмин. Голос стал твёрже, почти жестким. — Не прикасайся ко мне. Вы все не прикасайтесь. Я… оставьте меня. На пять минут. — Но корсет, волосы, через час церемония… — Я сказала — оставьте! — Люмин, пожалуйста послушай, Сяо никогда бы…  — Гань Юй, прошу , уйди!  Служанки попятились. Гань Юй задержалась на пороге, посмотрела долгим взглядом, но Аяка взяла ее за руку и вывела, плотно закрыв дверь.  Принцесса осталась одна. Она подошла к зеркалу вплотную, упёрлась ладонями в холодное стекло. Из пальца все еще текла кровь, осталась на зеркале алыми подтёками. — Ты не имеешь права, — сказала она своему отражению. — Ты не имеешь права надевать это платье. Ты не имеешь права стоять рядом с ним. Ты - грязь, Люмин. И если ты сейчас выйдешь за него, ты эту грязь принесёшь в его дом, в его постель, в его жизнь. Она смотрела, как по щекам текут слёзы. Они не были чистыми. Ей казалось, они тоже мутные, розовые, смешанные с кровью. Вздрогнула. Нет! Ей просто мерещится.  Она взяла серебряную заколку и прижала к губам. Холод металла обжёг. — Я не хочу марать тебя. Ты - свет моей жизни. А я после него… я даже не знаю, кто я. Живой труп, наверное. Или сосуд, который наполнили ядом. Люмин медленно опустилась на пол. Белые юбки распустились вокруг неё цветком. Мёртвым, сорванным, увядшим на корню. Она сидела на холодном мраморе, прижимая к груди заколку, и не плакала уже. Только дышала. Ровно. Пусто. Когда дверь открылась снова, это пришел Кейа. Без стука. Старший брат. Он увидел её лицо, ее руки,и в груди у него что-то оборвалось окончательно. —Сестра, — тихо сказал он, опускаясь рядом. — Люмин…  — Я не могу, Кейа, — ответила она, не глядя. — Я не могу выйти за него. Я не могу… я мерзость.  Альберих молчал долго. Потом взял её руки в свои. Кровь с её пальца окрасила его ладонь.  — Ты не грязь, не мерзость — сказал он. — Ты моя сестра. Ты самое чистое, что ей в нашей семье, моя жемчужина, мой драгоценный…  — Я сломана! — закричала она перебив.  — Ты выжившая! Сяо не дурак. Он воин. Он видел смерть, видел гниль, видел то, от чего выворачивает наизнанку. И он выбрал тебя. Зная через что ты прошла! Он выбрал тебя, малышка, не за тело! За душу!  Люмин подняла глаза. В них всё ещё была пустота. Но где-то на дне, маленькая искра. Как та, что появилась у нее в тот день, когда они с Сяо сбегали от стражников, чтобы посмотреть на Пламя.  — У меня ногти сломаны. Как я буду держать его руку? Аристократки посмотрят на них и скажут, что я дурнушка. — Плевать, что они скажут — Кейа взял её ладони в свои, развернул к свету. — Посмотри на меня. Люмин. Посмотри. Принцесса подняла глаза. В них стояли слёзы, но она не позволяла им упасть. Уже нет. — Эти аристократки, — Кейа говорил тихо, почти шёпотом, но в голосе его звенел металл, половину жизни проводят в интригах, а вторую, пряча синяки под пудрой. У каждой из них есть шрамы, которые не видны под кружевом. У каждой скелеты, которые гремят громче твоих сломанных ногтей. И если хоть одна из них посмеет открыть рот… — Кейа, — перебила Люмин слабо, но настойчиво. — Не надо угрожать. Сегодня не тот день.  Кейа замолчал, стиснув зубы. Правда. Сегодня нельзя было ронять кровь, даже в наказание — Тогда придумаем что-то другое, — сказал он, отпуская её руки. Повернулся к служанкам, которые уже семенили. — Перчатки. У нас есть перчатки? — У её высочества есть длинные, до локтя, — отозвалась одна из девушек, та, что держала жемчуг. — Но они из тонкого шёлка, через них видны… — Фатин? не подойдёт, — отрезал принц . — Нужно что-то плотное. Кружево? Нет, слишком прозрачное… Леди Аяка шагнула вперёд, бесшумно, как тень. В руках её была небольшая шкатулка из чёрного дерева, инкрустированная перламутром. — Ваше высочество, — обратилась она к Люмин, — Месяц назад, когда свадебное платье было готово, я взяла на себя смелость добавить к нему одну деталь. Моя бабушка говорила, что у каждой невесты должно быть что-то, что принадлежало ей одной. Ни роду, ни жениху, ни короне. Она открыла шкатулку. На тёмном бархате лежали перчатки. Длинные. Белые. Из матового шёлка, расшитого мелкими серебряными звёздами, точь-в-точь как на корсете.  — Во времена моего деда, — продолжила Аяка, — знатные дамы Инадзумы носили такие, если на руках были следы от мечей. Или от ожогов. Или от… — она запнулась, посмотрела в глаза Люмин, — от того, о чём не говорят вслух. Принцесса молчала. Потом протянула дрожащую руку. Аяка надела перчатку ей на правую ладонь, осторожно, расправляя каждый палец. Белая ткань скользнула по сломанным ногтям, по старым царапинам, по синеве под кожей, которая ещё не сошла. Перчатка легла идеально.  — Теперь никто ничего не увидит, — тихо сказала она. — Никто не посмеет осудить вас.  Люмин поднесла руки к лицу. Повертела. Пальцы в перчатках двигались легко, свободно. Красиво.  — Спасибо, — выдохнула она. — Аяка, я… — Не надо, — леди Камисато улыбнулась краешками губ. — Сегодня ты несешь не только свою боль. Сегодня ты несешь надежду всего королевства на то, что после тьмы бывает рассвет. И я… мы все, — она обвела рукой служанок, и Гань Юй, у которой в глаза уже стояли слезы. — Поможем тебе эту ношу донести. Кейа наблюдал со стороны. Скрестив руки на груди. На лице его застыло то выражение, которое Люмин знала с детства, когда брат смотрит на неё и думает: «Я не смог тебя уберечь. Но я смогу быть рядом. Всегда». — Маме бы понравился образ, — сказал он.  Она посмотрела в зеркало. Встала прямо. Белое платье, серебряные звёзды, заколка в волосах, перчатки до локтя. Сломанное, скрыто. Невидимо. Но не забыто. — Теперь волосы, — сказала Аяка, взяв гребень. — У нас ещё час до выхода. — Час, — повторила Люмин. — Целая вечность. Принцесса села на стул перед зеркалом, выпрямив спину. Служанки окружили её, кто с лентами, кто с гребнями, кто с крошечными жемчужинами, которые нужно было вплести в причёску.  — Кейа, — сказала она, глядя на отражение принца за своей спиной. — Ты будешь рядом? Когда я пойду к алтарю? Он подошёл, встал за её стулом, положил руки на плечи. Тёплые, тяжёлые. Живые. — Я буду держать тебя под руку, — сказал он. — И если твои ноги подкосятся, я подхвачу. Если голос сорвётся, я скажу за тебя. Если ты захочешь сбежать, я прикрою. И никто, слышишь, никто не посмеет назвать тебя дурнушкой. Потому что ты - моя сестра. Жемчужина Каэнрии.  Люмин улыбнулась. Слабо. В первый раз за семь дней. — Ты умеешь быть пугающим, особенно когда хочешь защитить меня.  Альберих смолчал. Отошел, позволяя девушкам колдовать над невестой.  Гань Юй  начала вплетать жемчуг в волосы. Служанки зашептали молитвы старые, каэнрийские, те, что шептали ещё их бабушки на свадьбах. О благополучии. О детях. О долгой любви. Люмин слушала и молчала. Она не знала, сможет ли прикоснуться к Сяо без содрогания. Не знала, будет ли у них та самая долгая любовь, о которой шепчут молитвы. Не знала, смогут ли они построить свое счастье… но все же шла к алтарю… Кейа сжал её локоть крепче. Люмин подняла голову.  В дверях уже ждал церемониймейстер с золотым жезлом. Где-то внизу заиграла музыка торжественная, строгая.  — Пошли, — сказал Кейа. — Пошли, — ответила Люмин. И они вышли. Вдвоём. В белом и синем. В звёздах и молчании. Туда, где ее уже ожидал господин Алатус, ее любимый Сяо… Туда, где начиналась новая ложь. Или новая жизнь... *** Аято не помнил, как оказался здесь. Не помнил как вошёл.  Не помнил как нашёл Лини. Как схватил его за бёдра, вжимая в стену. В голове не было ничего кроме одного образа.  Дилюк… Дилюк, склонившийся над Нилу. Комната, залитая теплым светом единственной свечи. Тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием омеги. Его пальцы, длинные, тонкие, гладили лоб служанки, поправляли спутанные волосы, касались её щеки с такой нежностью, от которой у Аято перехватывало горло. Дилюк не знал, что за ним наблюдают. Вчера Аято стоял там, за дверью потайного прохода и наблюдал через щель. Смотрел на изгиб шеи омеги. На алые волосы, падающие на лицо. На то, как рука Дилюка опускается на собственный живот, машинально, защитно, и сердце лорда пропускало удар. «Это мог бы быть мой ребенок — шептал его разум. — Если бы не чертов договор с Кейей! Этот омега мог быть моим!» Тогда он простоял за дверью целый час, любовался, а потом внезапно встретился взглядом с нахальным слугой господина Рагнвиндра и сбежал, как провинившийся щенок.  Сейчас Аято вколачивается в Лини с какой-то животной, отчаянной силой. Ритм сбивчивый. Грубый. Пальцы впиваются в бёдра юноши так сильно, что завтра там останутся синяки. Лини не жалуется, только довольно постанывает, запрокинув голову, открывая шею, бледную в полумраке.  А в голове Камисато снова кричит другой вид.  Чужая шея, по которой он хотел провести губами. Чужой живот, округлившийся, под которым бьётся чужая жизнь. Чужая омега!  Сколько бы не повторял в голове слово «чужой» господин Дилюк все равно не отпускал его сердце.  — Ах! Черт! Стон Лини громче. Надрывнее. Аято распахивает глаза. Он приходит в себя. Темнота. Сырой камень. Лини. Светлые волосы прилипли к вискам. Губы приоткрыты, влажные. Глаза прикрыты, но в них нет пустоты. В них лишь усмешка и вызов.  Камисато замирает на секунду. Потом продолжает, уже медленнее, пытаясь забыться в этом мальчишке.  Лини выдыхает, когда движение становится глубже. Пальцы юноши скользят по плечам Аято, сползают на грудь, гладят, успокаивающе, почти ласково. Как будто он не тот, кого трахают в тёмной нише, а тот, кто держит всё под контролем. И это бесит. — Вы так грубо берёте меня сегодня… Голос Лини,э тихий, с хрипотцой, но в нём всё равно насмешливый.  — Прости… я… Юноша переводит дыхание и добавляет, почти шепотом: — О, не извиняйтесь. Он не смотрит на лорда. Смотрит куда-то в потолок, в темноту, и улыбается уголками губ. — Я знаю, чьё тело вы пытаетесь представить в своих ладонях. Аято сжимает челюсть. Пальцы на бёдрах слуги напрягаются до дрожи. Ритм снова становится жестче, почти жестоким, но Лини не замолкает. — Красные волосы, — выдыхает юноша, и каждое слово даётся ему с трудом, потому что Аято слишком груб. — Рассыпаются по подушке… — Заткнись. — Он даже не знает, как вы смотрите на него… — Я сказал, заткнись. Камисато  вжимает его в стену, накрывает рот ладонью. Лини смеётся, беззвучно, дергая плечами и этот смех хуже любых слов. Он кончает так, с зажатым ртом, с бешено колотящимся сердцем, с ненавистью к себе, которая разъедает изнутри. И замирает. Тяжело дышит. Лбом упирается в каменную стену рядом с головой Лини. Юноша молчит. Не двигается. Через минуту Аято отстраняется, поправляет одежду. Застёгивает пуговицы на рубашке. Пальцы слушаются плохо, дрожат. Приглаживает волосы. Проверяет, нет ли пятен, нет ли следов. Лини уже привел себя в порядок. Быстро. Привычно. На его лице,ни тени смущения, ни боли. Только спокойствие. И лёгкая, едва заметная усталость в уголках глаз. — Сегодня свадьба, — произносит Лини, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Его голос ровный, как ни в чём не бывало. — Принцесса Люмин и господин Сяо. Вас будут ждать. Встретимся ночью? Сегодня за Нилу приглядывает Линетт.  Аято кивает. Не смотрит на него. Разворачивается и уходит в глубь потайного коридора туда, где механизм выведет его в другую часть дворца. К свету. К людям. К своей безупречной маске. Лини остаётся в нише один. Он медленно выдыхает, прислоняясь затылком к стене. Смотрит в потолок. Потом закрывает глаза и произносит: — Я уже скучаю. Тишина. Только где-то далеко, из главного зала, доносится музыка. Свадебная. Торжественная. Чужая. Лини открывает глаза. Поправляет воротник там, под тканью, уже проступают синяки. Проводит пальцами по губам, стирая следы поцелуев.  — Интересно, сколько мне заплатит принц Кейа, за информацию о его дорогом лорде?  — говорит он, поднимая с пола брошку, что оторвалась от одежд Камисато. — Впрочем не будем торопить события… он еще может быть полезен… Юноша отталкивается от стены. Идёт в другую сторону, туда, где тускло горит масляная лампа, где пахнет сыростью и старым камнем. Он почти дошёл до выхода, когда замечает, в конце коридора высокую фигуру.  В тёмном плаще с капюшоном, наброшенном почти на глаза. Стоит, прислонившись к стене, словно ждал. Словно знал. Лини узнаёт его за секунду до того, как юноша поднимает голову. Его высочество Итер. Юноша тянется к небольшому клинку, что закреплен на поясе, и сжимает челюсть.  — Привет, маленький мотылёк, — его голос тихий, почти ласковый. — Как удачно ты прилетел на мой свет. Он делает шаг вперёд. Лампа мерцает. Лини не двигается. Пальцы замирают на рукояти.  Принц останавливается напротив. Смотрит сверху вниз. Светлые пряди падают на бледное лицо. — Не бойся, — шепчет он. — У меня есть предложение которое тебе очень понравится… если, конечно ты хочешь чтобы твой драгоценный господин выжил.  Лини уже просчитывал варианты для побега, но, как ни крути дела у него дрянь.  — Ну давай поговорим, ваше высочество.