Детективное агентство "Анна и её духи" - 2. История шестая. Швейцарские приключения.

Утром Рамон Фернандес так к завтраку и не вышел. В связи с этим Штольман решил, что они вполне могут позавтракать вместе со всеми, потому что Гастон, который всё так же не отходил от Марты, больше про убийство не заговаривал. За столом царило необычное молчание. Пётр Иванович и Ирма пытались разговорить гостей, но беседа не клеилась. Фанни сердито ковыряла омлет, недовольная отсутствием предмета своего обожания. Вчерашний разговор с тёткой не оставил никаких иллюзий. До конца лета она останется в замке, где не будет Фернандеса, чтобы можно было убедиться, что ночные встречи не оставили никаких для неё последствий, а потом она отправится преподавать в деревенскую школу подальше от искушений. Девушка покраснела. Что Ирма ей говорила! Да понимает она, что это дурно! Понимает! Но это был её последний шанс! При этих словах госпожа Бродбек посмотрела на неё как-то странно, с жалостью, что ли, и сказала, что, если бы Фанни проявила твёрдость характера и перестала бросаться на Рамона, шансов у неё было бы больше — такого в его жизни с ним точно не случалось! Теперь девушка пыталась понять, что она сделала не так. Поверить в слова Ирмы она не могла, но мыслями постоянно к ним возвращалась. Барон был молчалив и зол. Сразу после завтрака он отправился на телеграфную станцию, сказав, что отчего-то нет ответа на его письмо поверенному. Задержится он в городе до обеда, решив все свои вопросы. И вообще, он возмущён тем, что его задерживают в замке так надолго. После завтрака Штольманы, хозяева дома, Гийом Босолей и Фанни Дитер собрались в гостиной. — Есть ли какие-нибудь подвижки в расследовании? — спросил моряк. — Да, есть, и, признаться, большие! — ответил Яков. Он уже хотел сказать что-то ещё, как дверь распахнулась, и в гостиную вошла поразительно красивая женщина. Вглядевшись в вошедшую, Аня поражённо ахнула. Незнакомка была одета в ярко-синее летящее платье с зауженной талией, блестящие тёмные волосы были замысловато уложены, а в руках она держала кожаный тубус. — И вновь доброе утро, госпожа Баумхауэр! — улыбнувшись, сказал Штольман. — Присаживайтесь, прошу вас! — Благодарю, господин Штольман! — с достоинством опустившись в предложенное кресло, сказала Пия Баумхауэр. — Зная о ваших талантах, я была уверена, что вы обо всём догадались. Яков благожелательно кивнул. Он действительно догадался, но лишь в общих чертах. Все вокруг переводили взгляд с одного на другую, не понимая, что происходит. Женщина широко улыбнулась, и тут же стало ясно, что она на самом деле красива. Как этакая дама скрывалась под прежней невзрачной женой барона, было непонятно. — Я совершила ошибку, — сказала Пия, сочувственно посмотрев на Ирму. — Я взяла Вермеера, не зная, что вы хотите его продать ради помощи приюту. Она протянула хозяйке замка тубус и мешочек, который она достала из сумочки. — Здесь картина, и та сумма, которую мой муж должен был вам отдать. Это мои деньги, не его. Я хочу, чтобы у детей была крыша над головой, и не желаю, чтобы Вермеер, который вам так дорог, ушёл из дома. Ирма, потрясённо глядя на женщину, машинально взяла и тубус, и мешочек. — Я уезжаю, господин Штольман, — сказала Пия, переведя взгляд на Якова. — Уезжаю из этого дома и из своего. Мой был мне тюрьмой. Так вышло, что родители отдали меня замуж совсем юной, мне и шестнадцати не было. И всю жизнь учили тому, что удел женщины — подчиняться, угождая всем, кроме себя самой. Сначала я беспрекословно слушалась воли отца и матери, после перешла под руку мужа. Герхард нетерпим к женскому полу. Мы пугаем его, для него мы непонятные создания. Если бы он был более добр или хотя бы терпелив, всё могло бы сложиться иначе. Будучи воспитанной в строгих правилах, я не смела иметь своё мнение. Меня, собственно говоря, и не спрашивали. Дом, хозяйство, бесконечные приёмы были на мне. Потом родились дети. Герхард лишил меня их. Он сделал их своей копией, и ко мне мои сыновья относятся как их отец. Я пустое место для них и для тех, кто вхож в наш дом. Пия сделала паузу и немного грустно улыбнулась. — Я восхищаюсь вами, госпожа Бродбек! Вы смогли бросить вызов всему и всем и развестись с мужем, который вас унижал. Мой характер на тот момент не позволял мне этого сделать. Мне потребовалось пятнадцать лет, чтобы понять, что никто не поможет мне кроме себя самой. И то, лишь потому, что вся моя жизнь оказалась перевёрнутой с ног на голову. Однажды я услышала, как мой муж разговаривает со своим поверенным. Он сказал, что я ничего не смыслю ни в чём, что его состояние он нажил сам, хотя я принесла ему огромное приданое. Герхард собирался дождаться, пока сыновья станут немного старше и сослать меня куда-нибудь без гроша в кармане. Ему так легче было бы проводить время с его пассиями, которых он уже не стеснялся приводить в дом. Именно тогда я поняла, что нужно действовать. Голова моя всегда была светлой, и с домом я управлялась ловко. Я изучила всех тех, с кем муж имел дела по картинам и антиквариату, наизусть запомнила каталоги, выписывала новинки и стала предлагать коллекционерам лучшую цену или более интересные условия сотрудничества. Настоящего имени своего я не называла, но два года спустя я имела состояние, которое превзошло сумму на счетах моего мужа. Ещё через год от его услуг стали отказываться, и основной поток шёл через меня. Как же он бесился, когда очередная сделка срывалась! Он подолгу отсутствовал, а я, прикрываясь делами благотворительности, уезжала в другие города и научилась наконец быть женщиной, а не ходячим пособием по тому, как следует жить. В это же время я поняла, что постель — это не только место, где следует лежать и смотреть в потолок ради пяти минут унизительного для тебя действия. Есть, оказывается, мужчины, которым нравлюсь я и моё тело. Это было целое открытие! Что же касается конкретно этой ситуации, то я ещё раз прошу прощения. Он так хотел это полотно, что я должна была его опередить. В письме к его поверенному я прочитала, что как только Вермеер будет у него, он перепродаст его коллекционеру, с которым переписывается полгода, по безумной цене. И сразу после этого меня отправят в какую-то деревушку и запрут под семью замками. Я должна была действовать. Рамон очень помог мне. Мы с ним давние приятели. Сочувственно посмотрев на ошарашенную Фанни, Пия несколько раз кивнула головой. — Да, девочка, боюсь, что так. У него много увлечений, но дружит он со мной, дорогая. Он раздобыл мне план замка, рассказал о Серой Даме, помог задержать слуг. Я вновь прошу прощения. Вчера Герхард написал поверенному, что сделка с Вермеером состоится сразу после покупки, и меня встретят сразу на вокзале. Я не могла ждать, пришлось менять картину прямо у вас в доме. Разумеется, будь у меня больше времени, я не стала бы действовать под крышей вашего гостеприимного замка. Письмо я сожгла, спускаясь по чёрной лестнице, и поверенный его не получил. Сама я сейчас уеду. Картина и деньги на детей у вас. Надеюсь, я доставила вам не слишком много беспокойства! Пётр Иванович отмер и, подойдя к Пии, поцеловал ей руку. — Нет, госпожа Баумхауэр! Не доставили! Напротив, мы счастливы были вас узнать! Женщина улыбнулась. Потом вновь посмотрела на Якова. — А как вы догадались, господин Штольман? Он улыбнулся в ответ. — Множество разных мелких деталей указывало на то, что вы могли это сделать. Чёрная лестница: вы знали её расположение и пользовались ей совершенно спокойно, хотя жили в доме всего второй день. Следовательно, кто-то вам подсказал расположение комнат и переходов. Письмо, сожжённое в печи, было написано почерком барона. Сам бы он уничтожил его в комнате. Взять его могли только вы, ведь спальня с деньгами в сейфе тщательно запирается. Сожгли вы его по дороге на кухню. Испорченный замок сломали мелкой деталью от автомобиля, сделал это Рамон Фернандес, но сам украсть картину он не мог, потому как в то же время, когда вы в образе Серой Дамы были на третьем этаже, вторая Серая Дама находилась вместе с ним в его комнате. Вчера во время завтрака госпожа Дитер рассказывала о том, что цвет её новой пряжи — гренадин, а вы сказали, что это дюбарри, а никак не гренадин. Следовательно, вы прекрасно разбираетесь в оттенках красок. У простой затравленной женщины таких знаний быть не могло. Но самое главное, фрау, это ваши туфли. — Мои туфли? — удивлённо спросила Пия, с удовольствием слушая Штольмана. — Да, — улыбаясь, кивнул Яков. — Это Босабо. Моя жена тоже такие носит. Дорогие, изящные и никак не для женщины, которая будет терпеть выходки своего мужа. Ваш супруг не обращал на это внимание, как и на многое другое. А вы получали от этого удовольствие. Женщина сморщила нос, скрывая улыбку, и кивнула. Поднявшись, она направилась к выходу. На пороге Пия задержалась и повернулась к Гийому. — Господин Босолей, Рамон возьмёт на себя обязательства по отношению к ребёнку той девушки. Жениться — нет, но я и не уверена, что из него когда-нибудь выйдет хороший муж, поэтому это к лучшему. Но имя у ребенка будет. И будущее у него и его матери. Меня он послушает. По странному стечению обстоятельств этот мальчик испытывает ко мне привязанность. Так вышло. Он сделает так, как правильно. Хотя бы один раз в жизни. Мужчина растерянно кивнул. Пия осмотрела всех в комнате и произнесла: — Я написала Герхарду письмо, но вы тоже можете ему сказать, что в его коллекции не осталось ни одной оригинальной картины. Там одни копии. Я вернула своё приданое и взяла плату за двадцать пять лет работы экономкой. С этими словами Пия Баумхауэр вышла из комнаты. Дверь за ней захлопнулась.