Детективное агентство "Анна и её духи" - 2. История седьмая. Недетские забавы.

Операция по обезвреживанию Бельфлёра и его сети стала самой масштабной во Франции за последние двадцать лет. Начали, разумеется, с правительственной головы. Полиция, вооружившись ордером, ворвалась утром к нему в дом, арестовала и провела тщательный обыск. Мужчина сопротивлялся и кричал, что у него связи в кабинете министров, что он всех лишит должностей. Когда его доставили в центральное управление, и он лицом к лицу встретился с начальником полиции и министром внутренних дел, его запал иссяк, и он стал жалким, в миг сдувшимся, похожим на грустного шарпея человеком. Говорить он отказывался, но показаний его любовниц-кокаинеток, слуг в доме и сведений из найденных в сейфе документов было более, чем достаточно. Уж полиция об этом позаботится. Начался второй этап операции. Гастоновы агенты шныряли по нескольким кварталам в районе и вскоре знали всех, у кого можно было достать заветный пакетик. Полиция решила арестовывать только тех, кто представляет физическую опасность, то бишь тех, кто относился к преступным элементам. Людей же вроде Жозефа было решено не трогать. Они ничего не могли, при отсутствии поставок от Бельфлёра торговля сойдёт на нет. Аня подняла восстание. Она сказала, что это уже не совсем люди, они не отвечают за себя, что, бросив их там, город обречет их на смерть. В конце концов признав её правоту, министр распорядился отловить подобных элементов и отправить в психиатрические больницы для принудительного лечения. Это было жестоко, но, по крайней мере, давало хоть какой-то шанс этим людям. Поимка распространителей, взятие самого Бельфлёра и очистка школы были выполнены в один день, чтобы в отсутствие своих людей на улицах главарь всей этой схемы ничего не заподозрил. И если вопрос первого этапа решился быстро, то со школой всё было сложнее. Неизвестно, кто из персонала был замешан, а кто просто выполнял свои обязанности, да и причинить вред детям тоже было нельзя. Следовало обдумать этот вопрос. В здание проникли сразу со всех сторон. Взрослых, ничего не понимающих, растерянных и испуганных, тут же заковывали в наручники и отправляли в полицейский экипаж. Дети, которые, видимо, привыкли ко всему, реагировали гораздо спокойней. Их выводили во двор и перемещали в безопасное место. К сожалению, ни Бельфлёра, ни его помощницу арестовать не удалось. Сабин Мотрен, закрывшись в приёмной вместе с директором, истерически кричала: «Я не пойду в тюрьму! Не пойду! Я там уже была!» Женщина, понимающая, чем грозит ей попадание в полицию и подстёгнутая тем самым зельем, которое распространяла, застрелилась, выхватив пистолет из рук Бельфлёра. Сам же Сиприен отстреливался до последнего, нескольких ранил, а одного полицейского убил. Он был убит при финальном рывке ударной группы. По всей стране начались масштабные чистки. Сотрудники театров, кафе-шантанов, школ, распространители и те, кто давал деньги на изготовление кокаина, были найдены и задержаны. Три месяца подряд полиция работала без выходных и отдыха. Запасы порошка изъяли. Полицейская лаборатория провела анализ, и выяснилось, что кокаин, разумеется, был не чистым, к нему добавляли некое химическое вещество, удешевляющее стоимость порошка, но крайне негативно влияющее на лёгкие. Паралич дыхательной системы был частым явлением при употребление подобной смеси. Жоффрей, к счастью, получил лишь малую дозу этой взвеси. После, когда два месяца спустя Анна поставила его на ноги — он находился дома у Штольманов и впервые понял, что имел в виду Гастон, когда говорил о Фее — юноша сказал, что директор определил его в старшую группу, которая, по его словам, помогает школе заработать и делает тальк. Он заподозрил неладное, когда сам стал чувствовать себя плохо и когда видел, как ведут себя остальные выпускники — это было ненормально. Штольманы помогли Жоффрею не только поправить здоровье и отдохнуть душой. Виктор Иванович споро взялся за дело и устроил Симону Дюкетту такую головомойку в суде, что тот не успевал уворачиваться. Итогом почти полугодовой тяжбы стало возмещение мужчиной всей суммы наследства, лишение опекунства — Поль Мартен нашёл совсем дальнюю родственницу, старушку из провинции, её и сделали опекуном — и возвращение дома мальчику. Жоффрей был рад и не рад одновременно. «Деньги и дом — это, конечно, хорошо», — говорил он, — «но я бы лучше пошёл по стране с представлениями!» Аня к этому моменту уже была на последнем месяце беременности. В этот раз всё шло хорошо, доктор Штерн был доволен, и сама Анна чувствовала себя прекрасно. Никаких отклонений от нормы, кроме появившейся неожиданно любви к сливовому варенью и особо активного изучения научной литературы, не было. Все ждали Лидочку и радовались жизни. Виктор Иванович и Мария Тимофеевна пробыли у Штольманов почти до самых родов, но за месяц уехали, потому как у Петра Ивановича и Ирмы родился сын, которого назвали Иваном, в честь отца Мироновых. Событие это было встречено всеобщим восторгом. Мальчика ждали со всех сторон, он принёс семье радость и счастье. Штольман же однажды вечером сидел в кресле и смотрел на Аню, поглаживающую Лидочку сквозь живот и смеющуюся над шуткой Алекса. На самого Алекса, показывающего всем какую-то пьесу в лицах. На Сонечку, приложившую ухо к маминому животу и что-то там выслушивающую. На Гастона и Марту, которые оторвались от заданий и тоже падали от смеха из-за выступления Алекса. Смотрел и понимал, что будущее и в самом деле, как и прошлое, живёт в настоящем. Его будущее, как и прошлое, смешалось в его жене и детях. Его будущее не было туманно. Оно простиралось перед ним!