Змеиный хардбасс

Резкий вдох, тьма и холодный пот. Не самое лучшее пробуждение. Тени вокруг давили на него почти физически, оставляя на дрожащем теле склизкие следы холодных рук и неглубокие царапины от грязных когтей. Знакомые иногда спрашивали, зачем он режет себя, но он этого не делал. Это вытворяли тени, ночами проводившие неистовые пляски возле его кровати. Они изгибали свои нематериальные тела под невозможными углами, смотрели на него пустыми глазницами и визжали прямо в уши. Он прятался под одеялом, но это не помогало. Тени легко рвали его в клочья и продолжали издеваться над парнем. Каждая ночь превращалась в очередное мучение. При свете солнца он в страхе ожидал этих пыток, а во тьме ночи и своего же сердца их переживал. Так тянулись дни, месяцы, годы - он уже потерял счёт времени. Сколько там ему лет? Семь? Семнадцать? Семьдесят? Это было для него так же важно, как политическая ситуация в мире для дворовой собаки, раздирающей около свалки тушку больного голубя. Он ещё кое-что помнил. Не был, конечно, до конца уверен в этой информации, но она являлась для него последней ниточкой, удерживающей его разум на черте адекватности. У него была подруга, её звали Таня. Она ассоциировалась у него в сознании с зелёным цветом, апельсинами, попугаями, Богом и тяжёлым роком. Почему именно эти вещи - сказать сложно, это было вроде тех простых истин, не требующих доказательства, но всё равно точными не являющимися. Например, небо голубое. Да, для тебя оно, возможно, и голубое, но ты не в состоянии сказать, каким цветом его видят другие, пусть и называют небо всё таким же "голубым". Слова на самом деле несовместимы с физичечкими телами, а для чего-то духовного и вовсе подобны оскорблению. Речь пусть и упрощает наши жизни, но в то же время принижает истинную ценность всего сущего. Когда терпеть было совсем невмоготу, он вспоминал Таню. Её улыбку, тонкие руки, лёгкий шаг и мелодичный голос. Она звала его Шурой. Видимо, это и есть его имя. Сейчас можно основываться только на подобном, потому что тени очень старались не давать ему думать. Как известно, мысли материальны. Поэтому, находя причину для счастья и радости, Шура мог им хотя бы немного, но противостоять. Мысли о Тане давали парню надежду и силы, но это не могло сравниться с рассветом, приносящим истинное спасение. В окно подул ветер, пробежал по комнате, выметая из неё всю пыль и грязь, и снова улетел. Пару секунд спустя в то же окно робко заглянули солнечные лучи, оценили ситуацию и всё-таки решили сделать шаг в комнату Шуры. Тени быстро растворялись, убегали умирали. Остатки из них распадались на мелкие пылинки, которые и вовсе схлопывались в пространстве. Пот постепенно сходил с лица, дыхание восстанавливалось. Шура, удостоверившись, что абсолютно все тени сгинули, высунул голову из-под одеяла, а потом и вовсе его откинул, расслабленно переворачиваясь на кровати. Теперь у него был целый час спокойного сна. И так каждый день. Очень утомительно. Мысли медленно приходили в норму. Теперь Шурка мог вспомнить и своё прошлое, вполне мирное, надо сказать, и имя, и возраст, и всё остальное, что помнят обычные люди. Лишь некоторые провалы его настораживали, но там, наверное, не происходило ничего значительно важного, раз он забывал те дни. Шура, а не Саша. Шурой его называли все знакомые, и он честно не мог понять, почему. Они говорили, что имя Саша, а тем более Александр, как записано в паспорте, ему совсем не пододит. Все же знают то ощущение, когда видишь, как тебе кажется, ну прямо-таки прирождённую Машу, а она вдруг оказывается Настей, и из-за этого твоё сознание терпит некоторые несостыковки с реальностью. Парню уже двадцать один год по паспорту, он закончил школу, не слишком удачно сдал ЕГЭ, поступил в какой-то непонятный колледж на ещё более непонятную специальность, за прогулы был отчислен со второго курса и теперь работает на кассе "Макдоналдса". Устроился туда он скорее ради интереса и от скуки, чем в поисках заработка. В чём в чём, а в деньгах Шура никогда не нуждался. С родителями повезло, хотя тут что-то двустороннее, как монета. Лет до пяти с Шурой сидели разные няньки, которых потом перестали нанимать: ребёнок-то взрослый. Взрослого ребёнка отдали в сад. "Чтобы глаза не мозолил" - думал про себя Шурка, которому не нравилось в коллективе. Мать с отцом были в тёплых отношениях между собой, ссоры в доме - что-то из ряда вон. И асё же люди не без изъянов: оба родителя холодно относились к сыну, даже с неким пренебрежением, не оставляя попыток избавиться от него гуманным образом. Шура чувствовал, что для этих людей он значит не больше соседского мальчишки, а опека над собственным сыном их довольно сильно утруждает. Не столько в материальном плане, сколько в моральном: они старались избегать слишком тесного контакта с ним, мало разговаривали и уделяли ребёнку минимум внимания. Из-за таких взаимоотношений в семье Шура научился существовать, как волк-одиночка, не стараясь налаживать контакт со сверстниками или кем-то из родни. И пока родители высылали ему деньги (отдельную квартиру предоставили тоже они), парню жилось вполне себе хорошо. До того момента, пока не появились тени. Страшные существа приходили сначала по одному, выдавая своё присутствие только тихими шорохами, на которые в большинстве случаев сонный человек не обращает внимания. С каждым днём они усиливали свой напор, и вскоре Шура уже перестал сомневаться в их существовании. Даже больше: сомнения перекинулись на его собственную жизнь. Ночью тени ощущались более реальными, чем его собственное "я" и всё окружающее. Шура связывает появление теней с его единственной попыткой вызова тёмных духов. Как и Таня в настоящее время, он состоял в том же оккультном кружке пару лет назад, о чём теперь очень сильно жалеет. Люди оттуда не перестают ему писать, но Шура старается их игнорировать. "Это прошлое, а к нему нужно становиться спиной" - думает он, видя предложения об очередной сходке. Игнорирует, не занося странички в "чёрный список", то есть не рвёт связи окончательно, а баллансирует где-то посередине. А всё потому что недавно Шура пришёл к мысли о восстановлении связей с людьми из кружка: уж они-то, просвещённые, должны знать способ изгнания теней. Там он встречал почти профессианальных оккультистов. Обратиться к ним было пока что единственно хорошим вариантом из рассмотренных. Как в любой ситуации, здесь тоже имелось своё "но", довольно слабое на самом деле, однако представляющее для Шуры высокую преграду на пути к спасению. Это страх. Не то чтобы страх как чувство, подавляющее способность к движению, лишающее надежд и оставляющее в душе только лишь отчаяние, когда в глазах смотрящего стоит нечто, неподвластное слабому человеческому мозгу. Нет, у Шуры был случай не настолько глобальный: обычная социофобия. Она, пусть будучи и обычной, всё-таки является проблемой, решение которой парень избегает всю жизнь. Единственный человек, которому Шура целиком и полностью доверял, была Таня. Но он ей не скажет. Он не может, просто не имеет права нагружать девушку своими глупыми проблемами. Да и кто знает, как она отреагирует? Вдруг отправит в психушку, посчитав за неизлечимого? Или посмеётся? Разозлится? Оставит совершенно одного? Потреять Таню для Шуры означало потерять свет, надежду на спасение. В голове парня всё чётче выстраивался образ Тани с нимбом и белыми крыльями. Подсознательно он уже выводил её имя тонким пером в списке святых. Святой Таня не была, как бы Шуре ни хотелось верить в свою теорию. Таня была школьницей с зелёными волосами и тройкой по физике в аттестате за девятый класс. Последнее её явно не беспокоило. Звон будильника прервал мыслительные процессы. Парню так и не удалось уснуть. Он лениво поднялся, опустил нони с кровати и уставился в пол. Узоры на линолиуме начали надвигаться друг на друга, бегать и кружиться в танцах. Шурка моргнул. Может, взять сегодня выходной? Холодильник дыхнул холодом, заставляя ещё больше пожалеть, что ты не остался в постели. Медленно пробежав взглядом по полкам, Шура отметил, что колбаса кончалась. Надо заскочить в магазин по пути с работы. Хотя не хочется: он далеко, да и не особо-то и нужна ему колбаса. Сейчас он сам иденцифицировал себя как колбасу, причём не лучшего качества и свежести. Попроси он кого найти пару отличий между собой и колбасой, он не попросил бы: колбаса не разговаривает. Хотя кто знает… Шура внимательно посмотрел на кусок колбасы в руке: - Ты меня понимаешь? - серьёзным тоном спросил он. Колбаса воздержалась от ответа, вероятно, считая общение с людьми ниже своего достоинства. - Так и думал, - тяжело вздохнул парень и без церемоний затолкал оставшийся кусок в рот. С мучением и превеликим трудом стараясь прожевать колбасу, Шура с теми же усилиями отыскал телефон за кроватью и, отряхнув его от пыли, проверил "Входящие". Всё как и вчера. Ничего интересного. Даже Таня не пишет. Хотя она не любит социальные сети, в отличие от Шуры, который буквально в них живёт, днями напролёт тратя всё свободное время за просмотром глупых "мемов". Он прекрасно осознавал всю их бессмысленность и поверхностность, ставя "лайки" и сохраняя во внутреннюю память устройства. Дальше в планах Шурки было: умыться, одеться, уйти. Первый пункт он благополучно пропустил, закинув в рот мятную конфетку. В квартире одиноко стоял шкаф, абсолютно пустой и бесполезный, ведь все тряпки парня валялись на полу в одной большой куче. От горы мятой одежды веяло тёмной аурой. Найти в ней что-то чистое равнялось поискам иголки в стоге сена, и уверенности в существовании этой иголки не было. Шура взял первую попавшуюся футболку, встряхнул её, подняв облако пыли, понюхал и, удовлетворённо кивнув чему-то, натянул на себя. Мятый принт изображал неизвестного мужчину с длинной бородой. Мужчина кричал в микрофон, а на заднем плане пылал костёр - довольно эпичная картина. Эта футболка лежала ещё, кажется, со времён занятий оккультизмом. Вспомнив об этом, Шура вздрогнул, по телу пробежали мурашки. Он в спешке стянул с себя мужчину с костром и бросил его обратно в кучу, специально поглубже закопав. Мужчина без возражений принял свою судьбу и даже продолжил беззвучное выступление, слегка недобро покосившись на хозяина. Вместо него вытащили что-то зелёное с подсолнухами и старые растянутые джинсы. Деньги на одежду и даже на прачечную у Шуры были, но он совершенно безответственно подходил к бытовым проблемам, отчего на полках лежало по три стоя пыли, по углам вырастала паутина, а в раковине уже около полугода скучала грязная посуда. К ней Шура старался не приближаться - кажется, там медленно разрасталась новая жизнь. Дверь с презрением хлопнула, не узнавая в Шуре своего. Будто не его ноги уже пару лет переступали порог, а пальцы цеплялись за холодную ручку. Вещи, как и люди, с каждым новым поколением всё холоднее, эгоистичнее, слабее. Но и умнее тоже. Не поймёшь уже, что лучше. И есть ли это "лучше" вообще. Шуру, как и большинство населения, подобные вопросы не заботили. Он обладал своими, более насущными проблемами, родными, так сказать. А именно: злая начальница и нервный коллега по обслуживанию клиентов. Второй до и после работы посещал психотерапевта, а в перерывах тому звонил, узнавая, например, "свинья" для человека оскорбление или комплимент? Из трубки звучал уставший голос, с каждым таким днём всё чаще повторяющий слово "отпуск". Коллега вслушивался в нудное бормотание человека по ту сторону аппарата - не столько даже те, кто рассказывает что-либо скучное, сколько пугающими являются их внимательные слушатели - и благоговейно кивал, плакал, злился, подпрыгивал и вообще вёл себя очень активно. В такие моменты персонал смотрел на него, как на что-то чужеродное, не с этой ленивой планеты. Энергию людей Шура часто сравнивал с зарядкой на телефонах. У кого-то она почти всегда полная, у некоторых не поднимается выше двадцати процентов, а третьи быстро разряжаются и так же скоро восстанавливаются. Если о коллеге и его странностях говорить можно много и долго, то злой начальницей позволительно слегка пренебречь. Вот так всегда вся слава достаётся девиантным людям, даже обидно. Анна Юрьевна - мать-одиночка с двумя детьми пяти и семи лет, с утра до ночи она посвящает себя работе, нанимая няню для потомства. В более раннем возрасте дети ошибочно называли няню мамой, что сильно ударило по самолюбию Анны как родителя. С тех пор она не проводит с ними больше времени, а всего лишь меняет нянь каждый месяц. Муж ушёл с рождением первого ребёнка, из-за чего девушка обозлилась на всех мужчин планеты, а потом - уже на всю планету. Она не способна положиться на других, верит только в свои силы и по ночам тихо плачет в подушку. Даже недальновидный Шура заметил, что показатель любви данной особы находится практически на нуле. Любви и от окружения, и от себя. Как следствие, она ведёт озлобленный образ жизни, трепя нервы себе и окружающим. Шура уже опаздывал, а значит, непременно разозлит начальницу. Он в спешке отправил сообщение, что берёт отгул: нарываться на неприятности парню не представлялось хорошим вариантом. Теперь возникал другой вопрос: куда податься? Именно податься. Шуру нигде не ждали, всю жизнь он самостоятельно навязывался в разные места к разным людям. Отношение их варьировалось, но в целом было одно: полное безразличие. Такое, с каким смотрят на пыльный и некрасивый камень под ногами. Кто-то его обходит, кто-то пинает, но никто не задумывается о чувствах этого невзрачного предмета. Недолго думая, Шурка вышел из подъезда и направился в выбранную сторону. Дверь за его спиной издала обиженный скрип. Парень выбрал единственное место, где его пусть и не ждут, но хотя бы не отбросят, как ненужный камешек. Он встретит Таню у школы. Перед глазами мелькали смазанные лица, мусор на асфальте, редкие деревья и неприметные дома. Шура несколько раз свернул, пару раз перешёл проезжую часть, пнул пивную бутылку с подозрительной жидкостью, ещё раз свернул и оказался на школьном дворе. С Таней он познакомился именно здесь. Хотя лучше сказать - увиделся. Первый раз заговорили они на сходке той самой секты, воспоминания о которой теперь заставляют руки Шуры покрываться мурашками, потеть, дрожать, судорожно перебирать края одежды. Парень глазами отыскал более или менее чистую лавочку у входа и осторожно присел. Наручные часы, кажется, сбились, либо сидеть ему здесь предстояло ещё около трёх часов. Понадеявшись на второй вариант, Шура поудобнее разместился, закрыл глаза и провалился в сладкую дрёму. Вне дома - а особенно днём - тени его не терроризировали. Так он теперь пополнял недостающие часы сна.