Мои волки делают ауф

      Тема — Посвящение в рыцари.       Причуда Т/и — Экологическая эмпатия — способность ощущать всеобщее благополучие и условия нынешней окружающей среды и природе, произрастающие из психической чувствительности к природе.       Толстые колонны промышленных труб исторгали из себя клубы черного дыма, заволакивающего непроницаемой пленкой небеса и перекрывающими дыхание. Лишь отъехав от города на приличное расстояние смогла Т/и убрать от носа смоченный платочек и вдохнуть обычного воздуха — не чистого, но хоть и не переполненного смогом. Да и в целом чувствовать она стала себя лучше — и сложно сказать, виновато ли в том расстояние от очередной язвы на теле планеты или дневной сон, который сморил ее в столь удобной карете.       — Ты не очень с животными ладишь, давай я дальше поведу, — предложила Т/и, когда одинокая лошадь в очередной раз попыталась перейти на галоп.       — Сам справлюсь. Праздник сегодня у тебя, мне на Хэллоуин все равно. Кстати, и что в кого это ты оделась? — спросил Айзава, не отрываясь от дороги.       — В умирающую природу, — вздохнула Т/и, в очередной раз прокляв свою причуду. Да, наряд вышел что надо — рабочие сапоги, штаны на подвязках, футболка и куртка. И все — потрепанное, местами подранное, тут и там украшенное разводами мазута. Вот только образ дополнял все же именно истощенный облик самой Т/и — одежда болталась на отощавшем теле, обтянувшая впавшие щеки кожа была бледной и сероватой, а под глазами затаились тени гуще, чем у вечно невысыпавшегося Шоты.       — Ничего, тут немного оживишься, — бросил Айзава, вглядываясь в смыкающиеся перед ними деревья. Но стоило несколько минут потерпеть хлестание веток по окнам — и выехали они на поляну, зеленевшую живой травой.       — Разве не здесь планируют построить новый металлургический завод? — спросила Т/и, вложив в ладонь Айзавы свою исхудалую кисть и спрыгнув на землю. Потянулась, вдохнула поглубже удивительно чистый по нынешним меркам воздух и впервые за много месяцев ощутила себя лучше. Вечная утомленность отступила, напоминая о том, как еще несколько лет назад она могла жить почти нормальной жизнью. Но быстро ступающая по Земле индустриализация не давала и шанса ей продохнуть, с ее-то причудой. И лишь эти клочки нетронутой природы в мире, покрытом тучами смога, с взрытой шахтами землей и потемневшими от промышленных отходов реками, поддерживали в Т/и жизнь.       — Верно. Но я уже нарушил закон, и кое-что принес, — и Айзава достал из кареты ящик с проклюнувшимися ростками цветов.       — И что это? — спросила Т/и, оглядывая их. Пусть причуда и связывала ее с природой, растения полюбить у нее не получалось никак. Даже живя в квартире, обставленной бесчисленными горшками, Т/и могла чувствовать лишь раздражение от того, что лишь благодаря этим ниточкам она могла работать — заполнять бесконечные бумаги отчетами и собирая информацию обо всех предприятиях, покушавшихся на жизнь ее — и природы.       — Какая-то редкая орхидея. Они почти вымерли, охраняются правительством. Так что бери совочек — будем сейчас их тут высаживать, — пробурчал Айзава, сочащийся анти-энтузиазмом.       Ни Т/и, ни Айзава понятия не имели, как высаживать растения — помогала лишь книга, которую Айзава забрал из их академии. Оказалось, были там и такие учебники — еще и с подробными схемами. Сверяясь с ними, Шота терпеливо выкапывал ямки нужного размера и помещал ростки в них, утрамбовывал землю и приступал к новой, словно не чувствуя усталости. У Т/и же все словно из рук валилось — и трогать-то цветки страшно было, вдруг что повредит, и истощенное тело не выдерживало даже такой физической активности. Проклиная все на свете, Т/и яростно рыла очередную ямку, представляя, что планирует закопать труп очередного владельца завода.       — Я думал, тебе нравятся цветы, — хмыкнул Айзава, утирая пот со лба.       — Нравятся, когда мне их собирают флористки и подают уже готовыми в горшках, а мне остается лишь поливать, — пробурчала Т/и, вытерев платочком полосу размазанной земли со лба Шоты. Конечно, на Хэллоуин она все же надеялась на другое — посидеть в обнимку на диване, посмотреть очередной ужастик и утонуть в вырванной в деловом темпе жизни любви. — Да и нравятся они мне поневоле, просто немного легче с ними становится.       — С твоей причудой только в садах и жить, — и Айзава еще усерднее стал копать, сам ведь знал — наступала индустриализация быстро, поглощая леса и сада, прорастая язвами промышленных предприятий везде, куда могла дотянуться.       — Да и в целом я с землей не люблю возиться, я же все думала, что стану супергероиней, буду заниматься великими делами, а не, — и Т/и махнула рукой, взрывая землю так, будто та и была в ответе за ее плохое самочувствие, что убивало ее день за днем, вытягивая все ее силы по нитке.       — Ты и так жизни спасаешь, — твердо сказал Айзава и погрузился в дело. Они уже не первый раз поднимали эту тему — неудовлетворенность работой, жизнью, телом Т/и разъедала ее не хуже болезни, подрывая и без того малочисленные силы. Но рядом с Шотой все это пропадало — его молчаливая уверенность в ней, поддержка любого начинания, восхищение ее телом, пусть и увядающим, — то, что поддерживало в ней желание продолжать продираться сквозь трудности.       Спустя несколько часов, прислонившись к стволу дерева, они сидели рядом и осматривали результаты своих трудов — поле, покрытое россыпью редких цветов, обещавших распуститься лишь весной.       — Думаешь, надолго мы отсрочили застройку этого поля? — спросила Т/и, доставая из приготовленной Айзавой корзинкой термос с чаем и едва теплые бенто. В сумерках, накрывших их столь внезапно, видно было едва, и они то и дело случайно касались руками, и Т/и согревалась внутри от каждого такого касания.       — Сегодня утром пришла почта. С помощью твоих данных смогли выиграть дело против этого металлургического завода. Им придется оплатить ущерб, нанесенный природе, а с нашей помощью им грозит и потеря лицензии на деятельность — мы вскрыли целую коррупционную сеть, и директор готовится подать дело в суд. Так что, думаю, у них будет слишком много забот, чтобы судиться еще и за право выкопать эти орхидеи, — устало прикрыл глаза Айзава.       Посидев в молчании, Т/и смотрела то на открывшуюся луну — редкое для горожанки зрелище! — то на озаренного ее светом Шоту, бледного и утомленного.       — Я знаю, кем ты стал сегодня! — вскочила на ноги Т/и, подхватив совочек. — Вставай на колено!       Айзава, едва бодрствующий, послушно встал на одно колено и вопросительно посмотрел на Т/и.       — От имени самой природы, спасению которой ты уделяешь столько сил, провозглашаю тебя рыцарем! — и Т/и опустила совочек на его плечо. — Продолжай же свое благое дело и храни и впредь ее благополучие, — опустила на другое плечо, — и оставайся столь же благородным мужем, о сэр Айзава! — и поцеловала в макушку, все же не решившись запачкать его волосы покрытым землей совочком.       — Клянусь, — кратко ответил Шота, поймал ее кисть и поцеловал, словно у благородной леди. А потом, до того, как Т/и успела придумать, какими словами завершить вечер, поднялся и мягко поцеловал ее в губы.       Приятно все же спасать природу, когда рядом есть столь чудесный рыцарь.