Вселенная 52 12 61

       — Эй, — поймал его лицо, пытался поймать и прыгавший взгляд, заплаканные затравленные глаза. — Эй, Чим… Я рядом.        Смотрел и дрожал, точно слепой цеплялся за его лицо, пальцами пытался сжать как можно крепче запястья. Его маленькие руки никогда не могли их полностью обхватить.        — Иди ко мне, — шептал, повторялся, всё не оставлял попыток — вдруг заберёт.        Чимин оттолкнул, пытался сделать глоток воздуха, лицо перекрашивало, в голове что-то неисправно шуршало.        — Чимини-и, это я, — безуспешно, он ловил только задушенный болью всхлип.        Чимин слишком долго плакал, так долго, что уже не было слёз. В черепную коробку словно вонзались холодный болты. Омега повалился на бок, глаза неистово вытаращены.        — Чимин-и, — испуганно повторял, обхватывал вздрагивавшую голову, цеплялся за спутанные волосы, пропускал сквозь пальцы точно сухой песок. Точно на том жарком пляже, где они были вдвоём, только они и никто больше. Юнги пытался ухватиться за его плечи, никак не мог, а в голове почему-то день из августа этого года, в котором было так много солнца и поцелуев на пляже. Юнги точно так же держал его голову, когда целовал в солёные от морской воды губы, ловил руками скользкое влажное тело. Теперь он ловил крупицы истлевшей души, но они бежали сквозь пальцы, как тот самый песок.        Чимин вскочил с колен альфы точно током ужаленный, впился пальцами ему в щёки, пытался поцеловать. Пытался… Тут же согнулся пополам и снова заплакал. Всё тело содрогалось, Юнги снова держал, пытался удержать. Живой человек ломался под его руками, крошился на микрочастицы, дробился, меркнул. Оседал пылью на бледной коже любимых рук.        Глаза распахиваются в ночной темноте, жутко реалистичный сон никак не желает отпускать. Омега всхлипывает, лежит на спине, обнимая себя за плечи. До красных следов, до отметин на коже, до ломоты в костях. Это не отпускает, он словно здесь и сейчас, и Чимин сдавленно плачет, не может выбросить из головы. Это подобно пробуждению после слишком реалистичного кошмара, когда всё тело колотит в истерике, а пред глазами рисуются страшные силуэты, словно взаправду, словно что-то страшное совсем рядом. Чимину это очень знакомо. А что было сейчас? Не очередной ли кошмар?        Он с трудом поднимается с кровати, дрожит от холода, когда прохладный воздух облизывает пропитанную ледяным потом футболку, плетётся босиком по такому же холодному паркету, спотыкается о скинутый с кровати плед и достаёт трясущимися руками косметичку с пластиковыми баночками и блистерами. Смотрит на белые капсулы подавителей на своей потной ладони, внезапно думает о том, что мог бы добавить ещё. Всё равно ничего не спасает от скрутившей всё тело течки, а так… может быть, станет чуточку легче?        Омега глотает таблетки, зачёрпывает ладонями ледяную воду из-под крана и жадно пьёт. Он обещал себе, что до крайностей никогда не дойдёт, что он сам для себя ценнее и дороже всего, но… Что будет, прими он сейчас гораздо больше таблеток? Что будет, если он сейчас просто отключится, перестанет чувствовать боль? Слишком заманчиво. Чимин плещет себе водой в лицо. И думать забудь!..        Плетётся обратно и падает на кровать лицом в подушку. Дальше борется с болью своего тела и разума.

***

       Выбираться на улицу после трёх дней заточения в комнате странно. Чувствовать ветер в волосах, ночную влагу на коже, такую же влагу у себя в раскрасневшихся глазах. Омега задумчиво смотрит на тлеющую сигарету, зажатую между пальцев, медленно подносит к губам, делает большой глоток никотина. Горло больше не жжёт, теперь только приятно расслабляет. Чимин как будто снова дышит.        В глазах мерцает распахнутая дверь, неоновые огни внутри, вспышки света, музыка… Зачем он пришёл сегодня сюда, если совсем не хочет заходить? Ему противно, ему мерзко даже думать, что он окажется внутри. Прячет лицо под капюшоном, прячет свои грязные уже такие блёклые волосы, такие же блёклые глаза. Лицо, наверно, совсем осунулось, его, наверно, сейчас просто не узнать. Плевать. Он здесь только ради одного.        — Пришёл всё-таки? — голос режет слух. Чимин чувствует, что снова тошнит.        Намджун писал на протяжении последних дней, один раз караулил около школы, как доложил в сообщении Тэхён, и пару раз маячил у Чимина под окном. Омега игнорировал, просил от него отстать, а сейчас просто взял и пришёл. Чтобы взглянуть на него и решить для самого себя, нужно ли ему это на самом деле. Нужно было встретиться, чтобы понять, и это на самом деле сработало. Чимин смотрит на него сейчас и понимает, как же сильно ошибся, как ужасно он облажался, когда решил, что иллюзорное чувство свободы важнее, что он вообще имеет право бросать что-то крепкое и родное ради незнакомого его. Осколки собственных глупостей режут кожу.        — Не пиши мне больше, — ровно выдыхает омега, — не звони и не лови меня, не приходи к школе, ко мне домой, — говорит без запинки и ни капли не сомневается. Он не винит его ни в чём, он винит только самого себя, но это не отменяет того, что Намджун должен исчезнуть из его жизни.        — Мне казалось, тебе всё нравится, — ухмыляется альфа.        — Что всё? — омега затравленно смотрит снизу вверх. Что у них было? Одно большое ничего. Ему открыли глаза, позволили увидеть, почувствовать, осознать, но… Их абсолютно ничего не связывает.        — Я думал, ты избавился от той херни, что изводила тебя, и стал… свободнее? Видимо, показалось, — Намджун пожимает плечами, до ушей доносится хруст его кожаной куртки.        «Та херня, что изводит меня, это я сам, — так и хочется сказать, — она никуда не денется».        — Как там твой любимый мальчик? — словно между делом спрашивает альфа, как будто совсем не понимает, почему омега перед ним выглядит так плохо.        — Мы расстались, — потерянно бросает Чимин. — Я сказал, что целовался с другим, и мы расстались.        — Ну ты и придурок, — откровенно смеётся Намджун.        — Может быть, — усмехается в ответ омега. — Дело не только в этом.        — Пережили свою сопливую влюблённость?        Чимин сжимает кулаки в карманах куртки, ёжится от холода, болезненно вздыхает, исподлобья смотрит вверх.        — Кажется, нет, — надломленно шепчет.        — Пойдём, угощу тебя, — альфа сочувствующе хлопает по плечу и кивает на мерцающий вход в клуб.        Чимин отступает назад, быстро качает головой, уверенно бросает «нет». Намджун понимающе кивает. «Прощай» звучит слишком драматично, но это именно то, что Чимин хочет сказать. Он оставляет такой своеобразный опыт позади и совсем не переживает. Вот и оно — отличие. Намджун ему никто и отпустить его совсем ничего не стоит. Чимин кивает на прощание и уходит, чувствуя лёгкость на душе. Это не на долго, но это необходимо как никогда. Прежде чем он снова окунётся в свою тоску, можно избавиться хоть от одной тревожащей фигуры.        Он идёт по улице, по тёмным дорогам, кутается в куртку, не замечает, как ускоряет шаг едва ли не до бега. Куда идёт, сам не осознаёт, только ощущает, что ноги куда-то несут. Куда поведёт его это наитие, когда он окажется на распутье? Сам не знает. Боль снова разгорается в грудной клетке, слёзы снова бегут по щекам — им совсем нет конца. Этой ночью происходит что-то неизгладимое, что-то трескает навсегда и больше никогда не зарастёт. Чимин приносит себя домой, где расшатанные чувства крошатся в порошок. Что-то большое заканчивается, что-то новое начинается в его жизни, когда он снова видит перед глазами его.

***

Земфира — Жить в твоей голове

       Слёзы лились неудержимо. Чимин никогда не плачет перед кем-то, никогда не рассказывает о том, что внутри. Он смотрел в распахнутые глаза напротив, забывал моргать. Чимин болезненно медленно протянул руку, коснулся его руки, сжал тонкое запястье. Слёзы бежали по щекам, срывались с подбородка и тонули в темноте. Он никогда не выражает то, что бушует внутри, не мог и теперь. Он, кажется, впервые за долгое время плакал перед кем-то, и эти слёзы громче всяких слов. Чимин так много хотел бы сказать, так много пытался выплеснуть, но каждое слово исчезало, растворялось в тишине. Он не мог. Он привык молчать.        Юнги не спрашивал, не тянул руку в ответ, просто смотрел, пока ему разрешали смотреть, Юнги просто выслушивал, если Чимин говорил, а если не говорил — так и продолжал просто смотреть.        Чимин чувствовал, что этот человек напротив поселился глубоко внутри, он точно цветок пустил корни, закрепился. Чимин чувствовал, что не сможет больше без него, не сможет без его рук под своими, не сможет без его запаха у себя в лёгких, без его слов у себя в голове. Чимин каждую секунду осознавал, что впервые за долгое время дышал глубоко, слышал, как ломались кости, потому что менялась форма. Всё преображалось, а вместе с тем загорался мир вокруг. Каждое событие проходило электрическим разрядом сквозь тело, пробивало насквозь, вызывало дрожь, живую дрожь. Чимин чувствовал, что жил.        Стекло холодило спину, за окном прекратился дождь, там занимался рассвет. Чимин видел алое солнце в отражении глубоких чёрных глаз напротив, видел на бледной коже, на любимых губах. Чимин видел поцелуи солнца и снова плакал — долго и беззвучно. Он жался к тёплой груди, держался, держался, не отпускал. Он не хотел отпускать его больше никогда.