Часть 1
25 июня 2021 г., 22:25
Ван Чжи думал, что для него ещё слишком рано начинать видеть галлюцинации. Конечно, он уже провёл больше трёх дней в этой убогой камере, синяки и рубцы, оставленные его похитителями, болели; еды было мало, а воды ещё меньше. Но всё это не могло привести к тому, что сейчас он слышал голос Тан Фаня. Тан Фаня, который находился в столице, в безопасности, раскрывал дела и вселял стыдливый ужас в сердца всех преступников, его лелеяла и защищала семья. Тан Фаня…
…которого затащили в зловонное тесное пространство темницы Ван Чжи, который по пути спорил с охранниками, вещая им что-то о правильном обращении с подданными Его Величества.
Ван Чжи пристально смотрел. Он моргнул, пытаясь развеять эту неправдоподобную картину. Несомненно, это Тан Фань: одетый в белую мантию, без головного убора, растрёпанный и с уродливым темным синяком под левым глазом, с надутыми в возмущении губами. Охранники молча затолкнули его в угловую относительно камеры Ван Чжи клетку, и один из них сильно толкнул его в спину, прежде чем запереть решетку, отчего Тан Фань едва не упал.
Охранники ушли, и Тан Фань подпрыгнул, бросился к решётке и лучезарно улыбнулся, когда увидел Ван Чжи:
— Ты здесь! О, я рад. Привет, Ван Чжи.
— Тан Фань, — протянул Ван Чжи, стараясь выразить в голосе как можно больше неодобрения. — Что ты здесь делаешь?
— Очевидно, ищу тебя, — улыбнулся Тан Фань. — Мы покинули столицу, как только получили твоё последнее письмо, но я не могу путешествовать быстрее, а лао Пэй даже медленнее меня. Нам сказали, что ты «не здоров» и «не принимаешь посетителей». Мы решили, что опоздали! Но ты оказался здесь.
Ван Чжи ощутил знакомое и крайне нежелательное чувство недоумения, которое возникает каждый раз, когда он имеет дело с Тан Фанем. Обычно это сдерживалось весельем и азартом. Однако прямо сейчас он хотел бы преодолеть решётки, разделяющие их, и встряхнуть Тан Фаня так, чтобы его мозги загремели в черепе.
Он заскрипел зубами:
— Почему, во имя всего святого, ты здесь? Я абсолютно точно не просил тебя приехать.
Тан Фань опустился на колени, с важным видом разводя свои одеяния в стороны так, словно пришёл навестить Ван Чжи в борделе Хуаньи, и они смотрят друг на друга за чашей вина.
— Ты этого не делал, — согласился он, продолжая улыбаться. — В письме были сплетни и жалобы на погоду и совершенно необоснованная критика моего последнего романа, и, кстати, ты так ошибаешься насчёт персонажа Чжан Цзин. Но в любом случае, в первых письмах ты рассказывал, что предыдущий губернатор не слишком обрадовался смещению с должности. А в последнем ты вскользь упомянул, что в войсках случилось множество преступлений, а воинское жалование исчезло, так что для меня стало очевидно, что бывший губернатор пытается подставить тебя…
Усмешка Тан Фаня посланная Ван Чжи — простое и быстрое сверкание зубов, способное однажды его убить.
— Мы оба знаем, что ты великолепен в политике, но я гораздо лучший следователь, чем ты! И ты не предпримешь ничего, пока не получишь абсолютно достоверного доказательства того, что он подстрекает к этим преступлениям. И ты не можешь больше полностью полагаться на Дин Жуна. Поэтому, когда я получил это письмо, мы с Гуанчуанем собрали вещи, убедили лао Пэя поехать с нами, на всякий случай, подали заявление на отпуск и отправились в Хэтао. Даже Уюнь приехал с нами — он хотел посмотреть, каких лошадей здесь продают. Между прочим, Дун-эр и моя сестра передавали тебе привет.
Ван Чжи бросил изумлённый взгляд на Тан Фаня.
— Вы все ненормальные, — наконец произнёс он, чувствуя, что эта фраза не соответствует тому, что он пытается выразить. — Почему?
— Разве мы не друзья, Ван Чжи?
Друзья ли они? Разум Ван Чжи пошатнулся. Достаточно друзья, чтобы вместе работать на страну, да. Достаточно, чтобы Ван Чжи мог свободно отправлять беззаботные, ничего не значащие письма. Достаточно, чтобы обмениваться услугами. Если бы он знал обо всём, во что был втянут бывший губернатор — Ху Гуандао, худощавый сердитый мужчина с вечно кривящимся ртом, как будто он сосёт что-то кислое, недовольный тем, что его вытеснил простой евнух — Ван Чжи без малейшего угрызения совести, затащил бы Тан Фаня в Хэтао, либо воззвав к его совести, либо подкупив дорогой едой. Но когда он писал это последнее письмо, он всё ещё считал происходящее внутренним делом, вызовом своему новому положению, которое он должен был решить в одиночку. Ван Чжи даже в голову не пришло просить о помощи. И он бы этого не сделал, даже если бы подумал об этом.
И всё же…
— Это, — бросил он, указывая на синяки Тан Фаня и сам факт нахождения за решеткой, — твоё великое спасение?
Тан Фань неловко поёрзал.
— Ах, нет, — пробормотал он. — Это просто я задаю слишком много вопросов. Когда мы приехали и увидели, что ты пропал и что охранники в твоей резиденции не твои люди, я немного запаниковал. И, возможно, потерял голову.
Ван Чжи закрыл лицо ладонями:
— Невероятно. Каков тогда у тебя план?
— Гуанчуань найдёт нас, — ответил Тан Фань с простодушной уверенностью в этом неоспоримом факте. — А до тех пор я составлю тебе компанию.
— Не знаю, чего я ожидал, — выдохнул Ван Чжи. — Это всегда было твоим худшим качеством — ты не понимаешь во что вмешиваешься. У губернатора есть долги, которые он не может позволить себе погасить, и он годами принимал огромные взятки от кочевников. Возможно, я не так хорошо разбираюсь в расследованиях, как уважаемый господин Тан, но я знаю, что безопасность всей этой части границы серьёзно подорвана. Губернатор не может позволить заменить себя, и в то же время не может меня отпустить.
Тан Фань кивнул ему так, как будто все это представляло чисто академический интерес:
— Почему ты всё ещё жив? Если он зашёл так далеко, что похитил тебя, то с таким же успехом он мог бы инсценировать твою смерть и избавиться от тебя.
— Он не может найти официальные печати, — самодовольно ответил Ван Чжи. — Но боится предпринимать что-то без них.
— А. Как человек, который оседлал тигра и теперь не может отпустить его уши.
— Совершенно верно. За исключением того, что ты пришёл сюда и дал ему необходимый рычаг давления на меня, ты, невежественный идиот! Теперь он может меня заставить! — он рассчитывал напугать Тан Фаня, вынудить его осознать реальность ситуации, в которую тот бросился, заставить его бледнеть и заикаться.
Тан Фань смотрел прямо на него; его руки всё ещё лежали на коленях, а подвижное лицо было серьёзным, искренним и открытым.
— Может, губернатор Ван? Неужели? Когда речь идет о безопасности границ?
Ответ очевиден.
Ответ очевиден, и всё же какая-то предательская и измученная голодом часть души Ван Чжи остановила его язык. Он в ужасе смотрел на Тан Фаня три, пять, десять, двенадцать, пятнадцать ударов сердца, ужасно обнажённый, скованный, пойманный; и Тан Фань выдержал его взгляд.
Затем, конечно, Ван Чжи сказал:
— Нет.
— Хорошо, — Тан Фань улыбнулся так, словно Ван Чжи сделал что-то чудесное. — Я рад, Ван Чжи. Я волновался с тех пор, как ты отпустил меня в борделе, когда я был с генералом Гао.
Эти слова вызывают острую боль. Но они верны и это ничто иное, как то, что Ван Чжи говорил себе тысячу раз с той ночи, по дороге в Хэтао и после. Тан Фань сделал его мягким. Тан Фань заставил его почувствовать себя беспечным, потерянным. Тан Фань был опасен.
Тан Фань, похоже, согласился с его мнением.
Ван Чжи заставил мускулы своего лица ожить, а рот растянуться в улыбке, которая никогда его не подводила.
— Но если бы я выстрелил в тебя тогда, — спокойно сказал он, — как я мог бы использовать тебя позже? Ты знаешь, это полностью противоречило бы моим основным принципам.
Это должно было избавить их разговор от уныния. В любом случае, лучше потратить время на обсуждение стратегии. Но Тан Фань склонил голову набок и задумчиво посмотрел на Ван Чжи, видимо, собирая какие-то аргументы. Ван Чжи знал, что должен был опередить его, взять разговор под контроль, но его язык прилип к небу. Он снова ждал Тан Фаня, как будто его тело, давно знакомый слуга, восстало против него, влияя на разум.
Поэтому, когда в коридоре послышались бормочущие голоса и замелькал свет факелов, это стало почти облегчением. Мимолётным, так как это сам Ху Гуандао шагал со свитой охранников. Ван Чжи очень не понравилось, как бывший губернатор посмотрел на Тан Фань.
Один из охранников поставил походное кресло для своего хозяина, и Ху Гуандао сел. Ван Чжи изучающе осмотрел лица его солдат в поисках слабого звена, того, кого бы он смог использовать, чтобы остановить всё, что могло бы произойти, но не нашёл. Он уже несколько раз пытался дать взятку и заработал только синяки — охранники слишком глубоко были замешаны в преступлениях Ху Гуандао, чтобы рисковать перейти на другую сторону, что бы ни обещал им Ван Чжи.
Тан Фань снова поднялся. Ван Чжи попытался послать ему молчаливый приказ держать язык за зубами, но это Тан Фань, так что, конечно же он его проигнорировал:
— Ху Гуандао, что ты делаешь? Разве ты не знаешь, какое наказание полагается за вмешательство в дела должностных лиц Его Величества? Ты не беспокоишься о своей судьбе?
По резкому взмаху Ху Гуандао стражники открыли двери клетки Тан Фаня. Один из них шагнул внутрь и сгрёб его сзади за шею, не обращая внимания на отчаянно царапающие удерживающую руку пальцы. Другой ударил его наотмашь. Голова Тан Фаня откинулась назад. На мгновение показалось, что всё его тело прогибается и провисает, и охраннику позади него пришлось поднять его обратно. Тан Фань слизал кровь со своих губ и посмотрел прямо на Ван Чжи. Его глаза — радужная оболочка, устрашающе черная в свете факелов.
Ван Чжи по-прежнему улыбался. Он сохранял улыбку и в более опасных и ужасающих ситуациях; мускулы его лица знают своё дело. Вероятно, у него нет шанса осуществить это, но он обязан Тан Фаню попытаться.
— Я так быстро надоел тебе, Ху-дажэнь?
— Вы оба будете молчать, — произнёс Ху Гуандао гнусаво и невозмутимо. — Ван Чжи, ты скажешь мне, где печати, или магистрат пострадает.
Пот стекал по шее Ван Чжи. Его лицо болело. Он заставил свой голос звучать так же легко:
— Почему ты думаешь, что мне не всё равно? Тан Фань мне больше не друг, но он любимец Его Величества: разве ты не играешь с огнем?
Ху Гуандао кивнул охраннику и тот снова ударил Тан Фаня, на этот раз резко и мощно в солнечное сплетение. Тан Фань издал при этом удивлённый, болезненный, свистящий звук, и его голова упала, словно у него были перерезаны сухожилия в шее. Ван Чжи заставил себя не отводить взгляд.
— Ты будешь продолжать молчать, — повторил Ху Гуандао тем же тоном. — Нет времени на игры. Печати?
Тан Фань, лицо которого было скрыто за завесой тёмных волос, коротко качнул головой Ван Чжи. Нет, конечно. Конечно. Та же нежелательная сила, которая заставляла Ван Чжи молчать раньше, умоляла его говорить сейчас; он мог чувствовать это как нарастающее давление в горле, у основания языка. Говорить, отказаться от всего, не говоря уже о неизбежной смерти для них обоих, не говоря уже о безопасности границ Его Величества. Неважно ничего, пока он может предотвратить то, что вскоре случится.
— Нет, — бросил Ван Чжи. Он позволил своей улыбке раствориться. Он знал, что существует ужасная, горькая и сладкая свобода, когда все остальные возможности исчерпаны. Ему не нравился её привкус.
Ху Гуандао кивнул и беззлобно сказал:
— Неразумно. Предсказуемо, но неразумно. Как я уже сказал, у меня мало времени и терпения. — Он махнул охранникам в камере Тан Фаня и продолжил с тем же небрежным равнодушием, которое Ван Чжи давно культивировал в своем собственном голосе. — Сломайте ему обе руки.
Охранник, ударивший Тан Фаня, отстегнул от пояса короткую деревянную дубинку. Тан Фань начал усиленно сопротивляться, извиваясь и дергаясь, даже пытаясь укусить охранника. Пальцы Ван Чжи заболели без его пистолета; он отказывался доставить Ху Гуандао удовольствие, бросившись вперёд или позволив своему лицу продемонстрировать страх.
Случайно или намеренно охранник перекрыл поле его зрения. Короткое резкое движение, первый, а затем второй — сухой, щёлкающий звук — и Тан Фань издал тонкий, резкий крик боли, который неизгладимо отпечатался в мозгу Ван Чжи. Нет, думал он, нет, и нет, и нет. Ему было не привыкать к насилию, как к пережитому, так и к нанесённому. Но прямо здесь, прямо сейчас, когда это Тан Фань — ловкие руки Тан Фаня, узкие запястья Тан Фаня — это непристойно. Это не может быть прощено.
Охранники бросили Тан Фаня на пол в нескладную кучу бледных конечностей и белой одежды. Ху Гуандао так же безразлично произнёс:
— Я оставлю тебе время подумать, Ван Чжи. Немного. Когда я вернусь, охранники принесут мясные ножи, а не палки.
Ван Чжи не смотрел на него. Даже если бы он был достаточно сумасшедшим, чтобы сдаться, они оба были обречены: после всего произошедшего Ху Гуандао не посмел бы оставить никого из них в живых. Их единственный шанс, каким бы малым он ни был заключался в беспечной уверенности Тан Фаня в том, что Суй Чжоу придёт за ним. Но Суй Чжоу чужак в чужих для себя землях, без ресурсов и без зацепок. Ни Цзя Куй, ни Дин Жун не смогли его найти. Что может Суй Чжоу?
Ху Гуандао быстро пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Охранники последовали за ним, забрав все факелы, кроме одного, и захлопнув тяжелые двери.
— Тан Фань, — зашипел Ван Чжи. — Тан Фань! Тан Фань, посмотри на меня сейчас же. Тан Фань!
Но он не смотрел на него. Тан Фань скомкался на полу своей камеры, как брошенная бумажная кукла. Если бы не навязчивая, стремительная дрожь, пробегающая по его телу, Ван Чжи подумал бы, что он без сознания. Это было абсолютно неприемлемо.
— Тан Фань, — попытался Ван Чжи снова. — Ты впадаешь в шок, ты не можешь сейчас потерять сознание. Ты не можешь — чёрт возьми. Тан Фань, если ты развернешься и посмотришь на меня, я угощу тебя всем, что ты хочешь, во всех лучших ресторанах в Хэтао. Столько блюд, сколько хочешь. Ты и твои друзья, всё за мой счёт. Тан Фань!
Это смешно: в их ситуации он легко мог пообещать Тан Фаню отведать ужин Императора, и это было бы столь же правдоподобно. Но Тан Фань — это же Тан Фань — слова сделали своё дело. Он слегка развернулся. Когда он посмотрел на Ван Чжи, его длинные ресницы блестели от слёз. Ужасная бледность его кожи сменялась голубовато-серым цветом от слишком сильной боли; на его высокой скуле выделялась красная отметина. Он перекатился на колени, мучительно медленно, и остановился, как будто не мог понять, что делать дальше. Он держал свои быстро набухающие руки перед собой, украдкой поглядывая на них, как будто это что-то инопланетное, случайно прикреплённое к его телу, и издавал тихие пронзительные звуки каждый раз, когда двигал ими.
— Да, — сказал Ван Чжи так ободряюще, насколько это было возможно. Он действительно не знал, как подбодрить. Он не знал, как быть добрым. И не был добрым — он выполнял свою работу. — Да, хорошо. Ты можешь немного отойти в этот угол? Чтобы я мог коснуться тебя, если ты заснёшь? Немного, Тан Фань.
Тан Фань прошаркал на коленях в угол, который разделял их клетки, на небольшое расстояние, которое ему было мучительно долго пересекать, и со вздохом соскользнул вниз. Его глаза закрылись, и Ван Чжи бросился к нему, будь проклято его достоинство, и протянул руку через решётку. Но он мог только коснуться плеча Тан Фаня, даже полностью её вытянув.
— Не засыпай, помнишь? Тан Фань, Тан Фань, что мне с тобой делать? Тебе следовало оставаться в столице, в безопасности.
Похоже, это немного разбудило Тан Фаня. Он издал легкий звук, немного похожий на смех:
— Не очень то… безопасно…
Все, что угодно, чтобы он продолжал говорить. Ван Чжи отступил в свою камеру.
— Что ты имеешь ввиду?
Тан Фань выпрямился. Цвет медленно возвращался к его щекам. Он прижимал руки к груди и сам прижимался к ним, как неуклюжая птица. Ему приходилось делать частые паузы, чтобы дышать, но его слова и глаза становились яснее.
— Тебя нет… во дворце. Рано или поздно я пересеку черту, и Его Величество… заберёт мою голову.
Ван Чжи посмотрел на него. Это могло быть неправдой… но он всегда думал, что Тан Фань жил в блаженном неведении об опасностях, которым он регулярно подвергался.
Тан Фань поймал его взгляд и тихо рассмеялся, но тут же сжался сильнее из-за резкой боли в потревоженных запястьях, смех превратился в задушенный стон.
— Ван Чжи, Ван Чжи, я никогда… не считал тебя романтиком. Тебе нравится идея невинного учёного, слишком чистого, чтобы заботиться о мирских делах?
Ничего кроме прямого приказа Драгоценной супруги Вань, не заставит Ван Чжи признать, что Тан Фань прав отчасти.
Он сжал губы и изо всех сил попытался вернуть себе контроль над своим лицом:
— Конечно, нет. И всё же ты всё время настаивал на том, чтобы нарушать границы…
— Я знаю, — согласился Тан Фань. Он снова улыбался Ван Чжи, хотя его глаза всё ещё были большими и мокрыми от слез. Грязный, растрёпанный, с распущенными по плечам волосами, он сильнее, чем когда-либо, напоминал Ван Чжи цзювэйху, любопытного лисьего духа. — Конечно, я знаю. Ты когда-нибудь задумывался, почему я не удочерил Дун-эр?
— Задумывался — хмурясь, ответил Ван Чжи. — И ты, и Суй Чжоу, вы оба обожаете её. И вас не волнует её происхождение.
— Когда я занимаюсь расследованием, — задумчиво произнёс Тан Фань, — когда я вижу правду перед собой… я не могу остановиться. Это похоже на голод или тягу. Я иду туда, куда меня это ведёт.
Если бы не легкая дрожь от боли в его голосе, он звучал бы так, словно они разговаривают за миской лапши ночью, уставшие и расслабленные, уверенные, что им некуда спешить.
— Когда я был всего лишь магистратом низкого ранга, и расследовал небольшие дела, всё было в порядке. Теперь же, когда Его Величество знает обо мне, и правда, которую я ищу, чаще всего прячется в Запретном городе, а тебя там нет чтобы вмешаться… Когда мне удастся непростительно оскорбить Его Величество, я не хочу, чтобы Дун-эр была вовлечена в это. Гуанчуань позаботится о ней.
— Ты дурак, если думаешь, что Суй Чжоу переживёт тебя, — бросил Ван Чжи, гордясь тем, как звучит его голос.
Он ожидал, что Тан Фань снова возразит ему или обвинит в излишней романтичности. Но вместо этого Тан Фань посмотрел ему прямо в глаза и голос его внезапно прозвучал смертельно серьёзно:
— Мне жаль, что тебя сослали, Ван Чжи.
Это не совсем сюрприз; когда они прощались Тан Фань действительно сказал, что будет безопаснее, если Его Величество забудет о его существовании, и Ван Чжи засмеялся, согласился и позволил себе шутить о вещах, о которых не стоит думать. Что, если я буду скучать по тебе? Но здесь и сейчас это звучит иначе.
— О какой потере ты говоришь? Его Величество даровал мне большую привилегию.
— Ты забываешь, что я на самом деле знаю тебя. Ты станешь великим губернатором, когда всё уладится, — беспечно отметил Тан Фань. — Но также я знаю, что тебе, должно быть, очень больно, от того, что тебя отправили служить так далеко от Драгоценной супруги Вань.
— Заткнись, — яростно рявкнул Ван Чжи. — Иногда ты заходишь слишком далеко, Тан Фань!
Тан Фань снова улыбнулся ему, затем откинул голову назад и закрыл глаза.
— Я же говорил тебе. Иногда я пересекаю черту.
Ван Чжи умудрялся обиженно молчать около четверти палочки. Однако он продолжил наблюдать за осторожным подъёмом и опусканием груди Тан Фаня из-за отсутствия лучших вариантов, в то время как его сознание кипело, кипело и кипело. И он устал. И они вот-вот должны были умереть.
— Он никогда не простит мне этого снотворного, — внезапно выдохнул Ван Чжи, прислоняясь лбом к холодной решётке и закрывая глаза. — Я больше никогда не вернусь домой.
Дом — это тёмные коридоры Запретного города. Дом — это усталость, дом — это невозможность отличить друга от врага, дом — это работа и опасность, дом — это сладкие слова и насмешливые улыбки. Дом — это тутовое дерево, растущее у него во дворе. Дом — это нежная гордая улыбка Драгоценной супруги Вань.
— Я знаю, — мягко обратился к нему Тан Фань. — Мне потребовалось время, чтобы понять. Я сожалею о твоей потере, Ван Чжи.
Это ужасно — быть увиденным. Ван Чжи безмолвно кивнул, но не открыл глаза.
Некоторое время спустя, всё ещё прячась за тонкой стенкой век, он сказал:
— Я не могу отдать ему печати, Тан Фань. Даже когда он вернётся с мясными ножами. — У него не было сил извиняться.
Смех Тан Фаня неожиданный. Он звонкий и чистый, почти озорной.
— Конечно. Ты — это всё ещё ты, не так ли? И, кроме того, мне удалось засунуть свои палочки для еды за пояс одного из стражников, и я надеюсь, что он их некоторое время не заметит. Если Гуанчуань и Уюнь не смогут понять эту подсказку, я буду очень рассержен.
Глаза Ван Чжи распахнулись.
— Хитрый лис, — выдохнул он. — Тогда у нас есть некоторая надежда.
— Да, — самодовольно ответил Тан Фань. Он потянулся, забыв о своих запястьях, и вскрикнул от боли. — Гуанчуань должен мне очень много ужинов в качестве извинений за то, что потерял меня из виду.
Ван Чжи приказал голоду внутри замолчать — как буквальному, так и тому, другому, гораздо более опасному.
— Ты благословлён иметь того, кто так сильно тебя любит.
— Гуанчуань — мой дорогой друг, — сразу же согласился Тан Фань. — Но Ван Чжи, — добавил он, приподняв бровь, — разве ты не заметил, что я объехал полстраны и привёл с собой свою семью, чтобы прийти тебе на помощь?
Сердце Ван Чжи тяжело забилось в груди. Рот наполнился горькой панической слюной.
— Ты помогаешь мне, я помогаю тебе, — выпалил он, защищаясь, неубедительно даже для собственного слуха.
Тан Фань безжалостен.
— Но ты больше не можешь мне помочь. Какую возможную пользу я мог бы от тебя получить, чтобы проделать такой путь сюда, на границу?
— Ты бредишь от боли, — упорствовал Ван Чжи, и его собственный голос казался ему пронзительным. — Ты несёшь чушь. Думаю, теперь ты можешь лечь спать, береги свои силы.
Тан Фань надулся.
— Мои руки действительно болят, — пробубнил он. — Но ты знаешь, что я имею в виду, Ван Чжи.
— Нет! Нет, ты нахальный… глупый… Я ложусь спать, я вымотался. — Ван Чжи резко отвернулся, ушёл в дальний угол своей камеры, закутался в плащ и устроился на полу спиной к Тан Фаню. Он прекрасно осознавал, что ведёт себя нелепо, но совершенно ничего не мог с собой поделать.
Тан Фань рассмеялся в темноте, но не сказал ни слова. Затем какое-то время слышались шорохи, болезненные звуки, которые Ван Чжи определённо не слышал, за собственным бурчанием; долгий, измученный вздох; потом тишина; и наконец тонкое свистящее сопение.
Ван Чжи решительно закрыл глаза, но сон ускользал от него. Он повернулся в одну сторону, затем в другую, поправил складки своего плаща и сказал себе, что не может уснуть из-за жёсткого камня под ним. Все остальное не имеет значения. Должно быть, он неправильно расслышал Тан Фаня. Он должен был неправильно его услышать. Чрезмерная честность этого идиота втянула Ван Чжи на этот путь, его и этого Суй Чжоу, который обожает Тан Фаня, как отец и брат одновременно, или даже как оберегающий муж — нет. Нельзя идти по этой дороге. Будь проклят Тан Фань за то, что заразил разум Ван Чжи этой нелепостью. Он должен придумать новые способы выхода из их ситуации. Он, должно быть… Он должен… Он так устал…
Тан Фань издал высокий раненый звук, который вырвал Ван Чжи из глубины его беспокойного полусна, как выстрел. Он быстро прополз в угол, примыкающий к камере Тан Фаня, с бьющимся в горле сердцем, и обнаружил, что Тан Фань дрожит во сне, тяжело дыша, как лошадь, на которой слишком долго ехали. Ван Чжи понял, что ему снится кошмар. О времени, когда он был у Ли Цзылуна? О том, что с ним только что случилось? Что бы это ни было, оно держит его в ловушке.
Ван Чжи потянулся сквозь прутья. Плечо Тан Фаня под его пальцами было лихорадочно горячим, пылающим даже сквозь слои его мантии. Ван Чжи выругался.
— Тан Фань. Проснись, Тан Фань, ты здесь. Ты… — он задохнулся прежде, чем сказать «в безопасности», на этот раз неспособный произнести ложь такого масштаба, и остановился на: — …не там. Тебя там нет.
Тан Фань открыл глаза, повернул голову, чтобы посмотреть на Ван Чжи, и потёрся щекой о испуганные пальцы. Он улыбнулся, как будто с облегчением, спасённый.
— Ван Чжи, — сонно пробормотал он. — Ты здесь? Хорошо.
Ресницы снова закрыли глаза, дыхание выровнялось. Ван Чжи отдёрнул руку, словно обжёгшись.
Он немного покачивался взад и вперёд, охваченный яростью от того, как быстро их время уходит. Какой смысл знать о чувствах Тан Фаня сейчас? Ван Чжи так долго боялся добиться того, чего хотел. А теперь, когда это так свободно и безошибочно предлагается ему, он не в силах принять это.
***
Когда, горсть палочек спустя, Ху Гуандао и его головорезы вошли в темницу, Тан Фаня лихорадило и клонило в сон так, что он едва понимал, что с ним происходит. Он закричал, когда охранники потащили его наверх, но его слабые попытки драться проигнорировали.
— Тебе будет труднее скрыть два убийства, чем одно, — пропел Ван Чжи, сохраняя спокойствие и лёгкость в голосе, зная до мозга костей, что это бесполезно. — И я не собираюсь ничего тебе рассказывать. Ты знаешь, что проиграл. Если ты сдашься, Тан Фань с его жалостливым сердцем будет просить пощадить тебя.
Ху Гуандао впервые проявил хоть какие-то признаки настоящих эмоций. Он посмотрел на Ван Чжи со смесью отвращения и жалости, облизывая губы:
— Никакой пощады, Ван Чжи. Ты, управлявший Западной оградой, должен понимать это лучше других.
Его люди бросили Тан Фаня. Раздался ещё один стон агонии. В свете факела блеснул широкий нож мясника.
— Мой человек будет продолжать отрезать от него кусочки, пока ты не дашь мне то, что я хочу. Если ты будешь достаточно быстрым, он ещё сможет прожить какое-то время.
Ван Чжи больше нечего отдавать; нет ничего, кроме огромной измученной печали. Он всегда планировал прожить долгую жизнь, победить всех своих врагов, наступить на горло каждому кто когда-либо обидел его или его даму. Показать миру, на что он способен. И сейчас он был почти рад знать, что не переживёт ночь.
— Прости меня, — сказал он распростёртой на полу фигуре Тан Фаня и поклонился ему медленно и глубоко. Прости, что отвернулся.
Охранник поднял нож.
С поющим звуком, более сладким, чем всё, что Ван Чжи когда-либо слышал в своей жизни, стрела Уюня с чёрным оперением вонзилась в глаз стражника.
Ещё двое стражников упали со стрелами, торчащими из их глазниц. Ху Гуандао, не дурак, бросился к лежащему в ногах телу Тан Фаня, вероятно, надеясь взять заложника, и Ван Чжи взревел от ярости — но рядом тут же возникло расплывчатое пятно черной ткани и кружащейся стали — Суй Чжоу бросился в бой. Он отшвырнул Ху Гуандао, и Ван Чжи, несмотря на искреннее желание увидеть, как Суй Чжоу вспорет его от шеи до пупка, закричал ему, чтобы он сохранил жизнь бывшему губернатору. Ван Чжи не знал, услышал ли его Суй Чжоу — новые охранники присоединялись к драке, и всё больше людей заполняло пространство между камерами. Он увидел Цзя Куя, сражающегося с его обычной точной экономией движений, и внезапно понял, что они с Тан Фанем будут жить.
Ван Чжи вцепился в прутья, даже не осознавая этого, и отчаянно искал Тан Фаня. Он нашёл его в тот момент, когда Тан Фань бросился в ноги охраннику, пытающемуся атаковать Суй Чжоу сзади. Белизна его одеяний исчезла под давлением сражающихся людей, и Ван Чжи в отчаянии и ярости с размаху ударил ладонями по решётке.
Уюнь, выглядящий, как всегда, невозмутимым и безмятежным, расчистил путь к камере Ван Чжи, неся на плече распростёртое тело Тан Фаня. Он открыл дверь, бросил Тан Фаня в руки Ван Чжи и снова её запер.
— Здесь безопаснее, — сказал он не без иронии и снова вступил в бой.
Ван Чжи попятился от прутьев, таща за собой Тан Фаня. Он чувствовал, что его разум решил покинуть его; битва перед ним растворилась в бессмысленном калейдоскопе цветов, и всё что вызывало в нём усталое любопытство, это куда Тан Фань кладёт всю ту еду, которой он одержим: этот человек почти ничего не весил. Птичка, лиса. Ван Чжи съехал спиной по стене, устроил Тан Фаня между своих раздвинутых ног, прижимая спиной к своей груди, и позволил себе ровно три испуганных облегченных вдоха и выдоха в спутанные волосы Тан Фаня. Тан Фань попытался свернуться в клубок и пробормотал что-то жалобное и расплывчатое; Ван Чжи, не задумываясь, начал его успокаивать.
Некоторое время спустя ему поклонился Цзя Куй. Суй Чжоу стоял рядом с ним. Он потянулся к Тан Фаню, его обычно бесстрастное лицо было искажено от беспокойства, и сердце Ван Чжи пропустило удар, прежде чем он позволил своим рукам отпустить худые плечи Тан Фаня. Конечно, он это сделал. Они не умрут. Это означает, что есть работа, которую необходимо выполнить, которую он может и будет делать.
Ван Чжи позволил себе опереться на руку Цзя Куя, когда выходил из камеры. Все охранники были мертвы; и он наступил на лицо того, кто держал нож, и сделал мысленную пометку, чтобы перед похоронами ему отрезали руки, чтобы он перенес травму в загробную жизнь. Но человек, который его интересовал, жив — благослови самоконтроль Суй Чжоу — Ван Чжи наклонился к Ху Гуандао и улыбнулся.
— Вы были правы, мой Ху-дажэнь, — протянул он. — Никакой пощады.
***
Ван Чжи, шатаясь, вышел из своей тюрьмы, которая оказалась темницей, скрывающейся под невзрачной маленькой виллой на окраине столицы Хэтао. Той, которую Ху Гуандао получил за свои дела с нелояльными или опасными противниками. Дин Жун ждал его со свитой верных солдат, прибывших из столицы. Ван Чжи направил нескольких из них помочь Суй Чжоу и Уюню нести Тан Фаня, и запретил себе смотреть на его расслабленное лицо.
Затем он принялся за работу. Чистка должна была быть проведена сразу, гниль окончательно уничтожена, поэтому он велел своему измученному телу перестать беспокоить его и погрузился в выполнение предстоящей задачи. Он не мог позволить себе потерять весь гарнизон, расквартированный в Хэтао, его некем заменить, а его собственные позиции всё ещё недостаточно укреплены. Тем не менее, с Ху Гуандао под стражей и благодаря тому, что большинством его ближайших сообщников среди солдат погибли в тюремной стычке, был шанс спасти большую часть остальных. И поэтому Ван Чжи отделял плевел от пшеницы, поступая с одними жестко, а с другими снисходительно, уговаривая, угрожая, наказывая. Какая-то неуверенная, истощенная ярость толкала его вперёд, пока, примерно через тридцать часов, он не встал слишком быстро, и мир превратился в серый водоворот.
В их предыдущей жизни Дин Жун остановил бы его, прежде чем дело зашло так далеко. Однако сейчас Дин Жун ожидал рядом с ним, пока Ван Чжи пытался вернуть сознанию ясность, но держал рот закрытым, а глаза опущенными. Он жил за счет терпения Ван Чжи и знал это. Ван Чжи изучающе посмотрел на его подавленное лицо и почувствовал лёгкий укол гнева на себя за то, что так сильно сломал такого хорошего союзника.
Потом Ван Чжи подумал: «Мне нужно поспать», и больше ни о чем думать не мог. Но он вдруг представил, как возвращается в резиденцию губернатора и пытается уснуть в одиночестве в своей роскошной комнате, прислушиваясь к свистящему сопению Тан Фаня и просыпается в ужасе от его отсутствия, — его горло сдавило, а руки непроизвольно сжались в кулаки.
Ван Чжи отпустил Дин Жуна и попросил Цзя Куя отвезти его туда, где остановились Суй Чжоу и его компания. Он больше не мог думать; механизм его разума был залит грязью, песком и кровью. Ван Чжи следовал за Цзя Куем, не обращая внимания на то, что его окружает, механически передвигая свои руки и ноги, и в какой-то момент моргнул, обнаружив, что его быстро схватил друг-врач Тан Фаня.
— Отпусти меня, — прошипел Ван Чжи, желая, чтобы у него был пистолет, но доктор лишь беспечно улыбнулся ему, не отпуская его запястье.
— Когда Вы в последний раз спали? Или ели? Ваши синяки заживут, особенно когда я дам вам мазь с женьшенем, но я ничего не могу сделать, если мои пациенты пытаются уработаться до смерти.
— Я не твой… — Через плечо невыносимого доктора Ван Чжи увидел Суй Чжоу, стоящего в дверном проеме в фартуке, с дымящимся черпаком в руке, и он вообще перестал слышать лепет Пэй Хуая. Суй Чжоу, кем бы он ни был для Тан Фаня, вправе выгнать его прямо сейчас. Возможно, для всех будет лучше, если он сделает именно это.
— Хм, — знакомо уронил Суй Чжоу. Он исчез в кухне. Прежде чем Ван Чжи успел решить, хороший это или плохой знак, он вернулся с тарелкой жареных фрикаделек и сунул её Ван Чжи в руки. — Хорошо, теперь вы можете поесть вместе. Идём.
Ван Чжи тупо покачал головой, гадая, действительно ли он потерял сознание и начал бредить о пути сюда. Но Суй Чжоу положил руки на плечи Ван Чжи, ошеломляя, и провёл через низкий дверной проем в тёмную комнату, где Тан Фань раскинулся на кровати — обе руки сильно скованы шинами и привязаны к груди шелковыми лентами.
— Суй Чжоу, — раздражённо пробухтел он, — где ты был? Прошло много времени… О! Ван Чжи! Ты пришёл!
То, как его лицо светилось, было почти невыносимо. Ван Чжи хотел бы сбежать, но руки Суй Чжоу всё ещё лежали на его плечах.
— С ним всё будет в порядке, — тихо сказал Суй Чжоу ему на ухо. — Он будет страдать и ныть, и заставлять всех прислуживать ему в течение нескольких месяцев, но с ним всё будет в порядке. А теперь он может перестать беспокоиться и о тебе.
Он подтолкнул Ван Чжи вперёд и вышел из комнаты. Ван Чжи, чувствуя, будто он плывет где-то позади своего тела, подошёл к кровати Тан Фаня на деревянных ногах и сел на её край. Ему по какой-то невиданной милости удалось не уронить тарелку или палочки для еды.
— Ван Чжи, — снова весело повторил Тан Фань: его зрачки были настолько расширены, что почти скрыли радужку. Должно быть, он был под воздействием обезболивающих. — Почему ты так долго? А это фрикадельки? Гуанчуань обещал мне…
Ван Чжи слишком медленно понял, что именно Суй Чжоу послал его делать. Он считал себя неспособным покраснеть, но почувствовал, как в кончиках его ушей накапливается жар.
— Да, — пробормотал он и вынужденно откашлялся. — Да, Тан Фань, это фрикадельки.
Ван Чжи вздохнул, уступая неизбежному. Взял палочки для еды, подцепил одну из фрикаделек и обмакнул её в соус. От запаха, исходящего от тарелки, его желудок проснулся и взвыл от тоски. Он поднёс еду к лицу Тан Фаня трясущейся рукой, и Тан Фань открыл ему рот легко, сладко, серьёзно. Он смотрел на Ван Чжи с незамысловатой радостью, так, словно Ван Чжи стоит того, чтобы радоваться.
— Теперь ты, — раздражённо сказал Тан Фань, закончив жевать. — Где ты был?
Фрикадельки на вкус были как рай — от этого Ван Чжи хотелось съесть их пальцами с тарелки, запихнув сразу несколько в рот, и жевать, как голодное животное.
— Ху Гуандао мёртв, — вместо этого произнёс он, не зная, хочет ли успокоить Тан Фаня или напугать. — Он во всём сознался, и я позволил ему принять яд.
Ван Чжи не стал говорить Тан Фаню — пока нет — что он позволил бывшему губернатору принять яд вместо медленной смерти, которую он заслужил за то, что тот умолчал о причастности Тан Фаня. Он не хотел, чтобы его имя и имя Тан Фаня сейчас появлялись вместе перед глазами Его Величества. Ван Чжи не сказал ему, что Ху Гуандао с кислым лицом принял сделку, а затем невесело рассмеялся, поставив свою подпись перед тем, как принять чашку; что перед смертью он смотрел на Ван Чжи с насмешкой и ненавистью. Осознавать, что такой человек-червь знал, что было в сердце Ван Чжи, было невыносимо даже сейчас. Но он мёртв, а Ван Чжи жив, а это, как всегда, самая важная победа.
Тан Фань просто кивнул. Его губы, наконец, снова стали розовыми и полными, без этого серого оттенка, и его язык мелькнул, чтобы смочить уголок рта, прежде чем он снова его откроет. Ван Чжи подал ему ещё одну фрикадельку и протянул руку, чтобы стереть пятно соуса с его подбородка. А потом он вообще перестал думать — сидел, кормил Тан Фаня и ел сам, глядя в его лицо.
— Ван Чжи, — обратился Тан Фань, когда последняя фрикаделька, была поделена пополам по его настоянию и съедена. — Ван Чжи, — его голос был тёплым и сонным, — Останься?
Если бы Тан Фань только немного проснулся! Был более смешным, убедительным, слишком быстрым и слишком громким; больше похожим на себя. Тогда Ван Чжи посмеялся бы над ним и покинул этот дом и эту ночь, сбегая из этого невероятного и опасного сна. Но рот Тан Фаня был расслаблен, а волосы распущены. Он наблюдал за Ван Чжи из-под тяжёлых век, совершенно беззащитный — живой — живой, хотя Ван Чжи сказал «нет» и обрёк его на смерть.
И поэтому Ван Чжи ответил: «Да».
