26 июня 2021 г., 02:13
— Я думал, состарюсь, пока тебя дождусь.
Если у Феликса есть силы язвить, значит, трахали его не достаточно жёстко. Глаза опухли от слёз, щёки покраснели, и по ним катилась серо-чёрными каплями разбавленная тушь — богатые папики любят, когда милые мальчики плачут, и им плевать, искренне или потому, что за это платят. Феликс — милый плакса с нежной кожей, и потому на запястьях полосы от ремня, а на плечах уже налившиеся кровью синяки.
А он улыбается, как псих, потому что за ночь срубил денег столько, что может сам кого-то снять.
Не потрахаться — этого на работе хватает, — а выпить или попиздеть за всю хуйню, скурить на двоих пачку ванильных сигарет и потереться друг об друга в подворотне, чтобы ползти домой, зная, что в трусах хлюпает и засыхает сперма.
Сэму за ночь отвалили не меньше, и вот он заплатил бы лучше за то, чтобы эту тварь кто-то затрахал до смерти.
— Мне нельзя курить, — потому что от красивых мальчиков, каким Сэм и был, требовалось так же красиво и фигурно стонать, срывать голос в наигранных криках и ласкать тыщу хуищ не только языком, но и горлом. И волосы обрезать было нельзя — за них держать и таскать удобнее, если членом вдруг подавится до слёз и хрипов.
Закуривает Феликс сам, и тонет дым с его сигареты в мареве уже восходящего солнца. Смена заканчивается в три часа ночи. У Феликса в руках упёртая у клиента зажигалка и нежно-розовые прядки в волосах. На Сэме шлейф из запаха дорогого виски и порванный пиджак. И кто сказал им обоим когда-то, что быть шлюхами — милой и красивой — развлечение? Кто неосторожно обронил, что раздвигая ноги и раскрывая рот — самый лучший способ заработать?
Феликса трахал громила раза в два больше него. Сэм по полной программе обслужил сразу троих.
— По пиву и домой.
— Не продадут.
— Места, Ликси, знать надо.
Феликс морщится, и во взгляде его — презрение всего рода человеческого. Сэму не привыкать — на него каждый второй так смотрит. А место он правда знает, и вишнёвое слабоалкогольное им продают с лёгкой руки. Чокаются — за встречу, — и больно щиплет уголки всё-таки порванных губ — у обоих.
На улице пусто, все разъехались и разошлись, и даже рассвет, кисло-жёлтый из-под синей ночи, встретить некому. Феликс, поднимая руки, потягивается, и из-под его кроп-топа наружу кровоподтёки наискосок спины полосками; порванный пиджак Сэм отдаёт ему, и на его плечах он висит, сползая по краям, потому что Феликс и правда мелкий милашка — пока прокуренный насмерть голос не подаст.
На крыше парковки, если ноги через парапет перекинешь, видно их бордель и видно общежитие, а ещё — где-то вдали — розовеющую гладь океана и дома этих самых трахавших их полночи папиков, одного из четверых точно. Феликс ненавидит розовый цвет, и он так-то гот до мозга костей, но это не в его сценическом образе. Сэм и правда красивый парень, но у него дома все зеркала завешаны и нет ни одной обтягивающей шмотки — всё раздувается на ветру, как паруса, и чудом в сторону не сносит.
Шлюхами быть не прикольно. Прикольно шлюх трахать, зная, что чистая и можно без гандонов. Не то, что чужую сперму из своей задницы почти выскребать.
Полицейские спят в такое время тоже, и дела нет никому до того, у кого они взяли своё вишнёвое пиво и где его пьют. Настоящее имя Сэма — Хёнджин, Феликса — Ёнбок; на это всем тоже насрать, пока они мясо за валюту, и нет, не пушечное.
Пиво сладкое и в голову не бьёт совершенно, у Феликса пошла четвёртая подряд сигарета в дрожащих руках, и Сэм его к себе прижимает, целует в висок под розовую прядку — ведётся на образ, хотя и знает, что руку потом по локоть откусят. Но так теплее и проще, так — как будто всё хорошо, и они опять сбежали из дома вместе, лишь бы только быть не там, лишь бы только быть не собой.
И оттуда, куда сбежали, бегают теперь тоже, потому что те две проститутки — не, пацаны, вы берега попутали, не они.
— Когда-нибудь, — Феликс сдвигает носом высветленные в мёртвый блонд чужие волосы и шепчет на ухо глубоко и томно, — я сниму тебя, и мы займёмся самым нежным сексом.
— Когда-нибудь, — его ладонь, ползущую вверх по бедру, откидывают в сторону, — я тресну тебя об стену так, что осколков черепа не соберут.
— Я тоже люблю тебя, Джинни.
— И вырву к чертям твой блядский язык.
Но снова чокаются, не произнося, а зная, — за то, чтобы всё это когда-нибудь кончилось. Чтобы трахаться по ночам с любимыми, а пиво пить под сигаретку — обоим, а не пассивно-агрессивно. За такое — на брудершафт до дна, и Феликс потом смеётся заливисто, скалит зубы, и Сэм его за это ненавидит до дрожи, а вот Хёнджин Ёнбока до этой же дрожи целует, обсасывая с губ ванильную горечь сигарет.
Смена заканчивается в три часа ночи. Сейчас — четыре пятьдесят две, начисто пустые бутылки и скуренная дотла пачка. У Феликса синяки на руках и давно выцветшие прядки в волосах. На Сэме шлейф из дешёвого сладкого пива, а порванный пиджак он отдал погонять.
Хёнджин Ёнбока до всё той же дрожи целует в дверях общежития, оставляя, конечно, без сохнущей спермы в трусах, но с верой в то, что их шлюшья дорога когда-то — рано или поздно — кончится.
