Codice d'onore

      — Сиэль! Сиэль, сучий ты сын! Глаза открой! — голос истерично надрывался, когда полосатые руки с силой трясли плечи ежа. Он был в полной отключке и только слабый пульс на шее еще мог сказать, что он жив. Однако, судя по тому, какой он был слабый, это ненадолго. — Я тебя ненавижу!              Сиэль много раз слышал подобные оскорбления и заявления за свою недолгую жизнь. Его напарник и по совместительству родной брат говорил это так часто, что можно было сбиться со счета. А все, потому что полуночно-синий еж, даже не подозревая этого, уничтожал сам себя изнутри. Грыз в себе самом дыру, не осознавая, что вредил больше своему брату, чем себе. И даже сейчас, этот ужасный поступок, который он совершил, потому что не мог стоять на месте.              Сангиновые глаза испуганно бегали по песчаной мордочке. По правой щеке текла кровь, словно слезы. Как в тех страшных кошмарных фильмах. На это было невозможно смотреть. Глаз двигался так же как и здоровый левый, словно те несколько секунд их обладатель совсем не чувствовал что происходит. Лишь спустя некоторое время полуночно-синий ежик зажмурился, падая на холодную землю и крича так громко, что вороновые уши заложило.              Белоснежные клыки заскрежетали, как ножом по стеклу. Крик прекратился, но теперь можно было различить плач. Боль, проникала во все уголки тела, текла по венам вместе с кровью, вырывалась их тела острыми иголками, отчего правая сторона почти полностью отказала. Ничего более жуткого за свою жизнь черно-алый еж и не увидит. Как его брат, корчась в агонии, чуть ли не в отчаянье уже думает как вырвать собственный глаз.              — Зачем ты это сделал, идиот?! — пальцы врезались в кожу под плотным ярким мехом, который стал темнее от впитанной влаги. Как он вообще посмел поставить себя на грань жизни и смерти, если знал, что брат бы легко выбрался из этой ситуации, в отличие от него? — Только попробуй оставить меня одного, я тебя с того света достану!              Вороновый лоб с сангиновой полосой посередине ткнулся в песчаную грудь, когда белоснежные клыки стиснулись от боли. Из горла вырывались сдавленные хрипы, как бы Миднайт не пытался сдержать эмоции. Его привычная маска безразличия раскололась, словно сделанная из фарфора. Он не мог просто смотреть на то как брат погибает на руках. Но он не может допустить этого. Сангиновые глаза с рыжими вкраплениями раскрылись широко, когда он выхватил телефон из кармана. Вот только гребанное средство связи не включалось и никак не реагировало ни на какие манипуляции. Со штабом не связаться.              — Только попробуй сдохнуть… — прорычал Миднайт сквозь стиснутые зубы. В то время как первая рука осталась на плечах, вторая нырнула под колени, чтобы еж мог подхватить брата на руки. Он не допустит этой смерти. Ни за что на свете. Как бы вороновый ежик не пытался держаться особняком от своего брата, ему всегда было необходимо его присутствие. Где-то на задворках поля зрения, слышать лишь дыхание, или даже призрачное присутствие, но ему было необходимо. Необходимо настолько сильно, что выходить одному из дома порой было неприятно.              Сангиновые пальцы бережно, но крепко обхватили песчаный подбородок, предотвращая, чтобы его хозяин резко дергал головой. Необходимо было сохранять такое положение для удобства воронового ежа, как бы ни было больно. Вторая рука едва уловимо проходилась ваткой под правым глазом, стирая следы крови. Сложно было скрыть подрагивания, когда ледяной глаз, неестественно залитый кровью, иногда двигался рефлекторно сам по себе, хотя в такие моменты был по большей части слеп.              Айзек знал, что брату далеко не приятно обрабатывать его больной глаз, но ничего не мог поделать, потому что тот сам вызывался помочь. Он бы очень хотел, чтобы эта боль прошла навсегда, и ему не пришлось больше пугать всю свою семью ужасающими приступами, похожими на эпилептические припадки. Разве что эпилептики не пытаются разодрать себе половину лица единственной способной на какие-то движения рукой.              Серо-пихтовый глаз ускользнул в сторону, чтобы не смотреть на Териоса. Он не испытывал стыд, но не мог смотреть в сангиновые глаза. В них отчетливо читалось чувство отвращения вперемешку со страхом. Но полуночно-синий ежик очень ценил, что брат пытался помочь, несмотря ни на что. Эта любовь наполняла его силой сопротивляться, лечиться день ото дня, хоть это лечение и не помогало. Травяные отвары действовали лишь в детстве, и то ненадолго. Уже в 9 лет, кровавые слезы лились каждый раз, когда он испытывал желание плакать. Он даже и не помнит, когда плакал в последний раз, хотя и сопротивление этому не помогало.              — Головные боли усилились. — неуверенно слетело с песчаных губ. — Меня обследовал Док…              Визави в ответ лишь промолчал, намекая, что он ждет продолжения. Териос не любил тянуть с такими важными вещами. Эти драматические паузы, которые так обожает его брат, умело расставляя в своих изречениях, словно актер-импровизатор, бесили воронового ежика. Эти паузы тратили драгоценное время, и напрягали так сильно, что в животе все невольно сжималось. Кишечник несколько раз перевернулся, а к горлу подступил ком. Он был готов проблеваться от волнения.              — Мне осталось полгода… — но сангиновые пальцы даже не замерли, лишь слегка дрогнули, в то время как на полосатом лбу появилась испарина. Выражение лица не поменялось, но этого не требовало, чтобы Айзек прекрасно понял реакцию собрата. — Говорит, что это был вопрос времени, когда в моем поврежденном мозгу вырастет опухоль. Он сказал, что я чудом выжил в детстве после травмы затылочной части мозга, и удивительно, что я вообще вижу.              — Ты сказал полгода, а не месяц, идиота ты кусок… — голос ежа звучал сдавленно, когда он всеми силами пытался завести машину, которая словно издевательски не заводилась. — Давай же…              Удар за ударом, взмах за взмахом, полуночно-синий ежик разрезал воздух, избивая несчастную грушу до того, что она скоро должна была слететь с цепи. Он лупил ее настолько яростно и беспощадно, что ее разрушение было вопросом времени. Тренировочный меч, который в умелых руках был ничуть не хуже настоящего, точно мог бы оставить на настоящем человеке очень много увечий. Это было все равно, что избивать жертву битой с гвоздями и тяжелой плетью. Уж Териос знал.              Он бы хотел подойти, чтобы попытаться помочь брату справиться с неконтролируемым приступом агрессии. Он бы хотел, облегчить страдания, которые приходится переживать сородичу. Но что он мог сделать кроме того, чтобы просто спрятать того в объятиях? К тому же, оно бы не сработало.              Айзек помог себе опереться на меч, когда вдруг упал на колени. Конечности тряслись от слабости, дрожали в треморе и нервных судорогах. Он пытался отдышаться, но выходило только хуже. И поэтому брат уже не мог стоять в стороне, подбегая, чтобы помочь хотя бы подняться на ноги.              — Спасибо, Тэсс… — вымученная улыбка на его губах заставила сангиновые глаза налиться слезами.              Тэриос поверил в чудо, когда машина, наконец, завелась. Много он не думал, прежде чем вдавить педаль газа. Дорога, пролегавшая до штаба от доков, в это самое время не состояла из пробок, как было пару часов назад. Повезло. Лишь иногда появлялись какие-то машины, но даже так, на какие-то там правила вороновому ежу было абсолютно плевать. На заднем сиденье помощи требовал единственный родной человек в его жизни. Ему было даже не жаль, если он разобьется вместе с ним, это будет лучше, чем он останется один.              Вороновые уши едва уловили какой-то подозрительный звон в бардачке. Опасно повернув голову в сторону отсека, он быстро его открыл. Точно. Запасной телефон на случай чрезвычайных ситуаций. Как он мог забыть? Ежи прислонил телефон к уху.              — Док?              — МИДНАЙТ! Мне срочно нужен Сиэль! Я перепутал анализы.              — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?!              — Его показатели в норме! Зафиксированы повреждения затылочной доли мозга, но это все.              — Если ты не хочешь, чтобы я сделал с тобой того же, чего этот придурок делает со своими жертвами, готовь операционную!!              Териос, несмотря на то, что был младше, вел себя как полноценно старший брат, и не на несколько жалких минут, а на несколько лет так точно. Он не отказывал себе в том, чтобы как следует разъяснить, чего делать можно, а чего — нельзя. Айзек мог обижаться, дуться, нарочно его не слушаться, но понимал, что все это делается для его безопасности. Именно поэтому в редкие моменты все-таки прислушивался к брату.              Но когда тебе осталось всего пять месяцев до того, чтобы лежать в сырой земле, ты уже не думал о том, что можешь умереть. Единственная мысль была лишь в том, что брат может расстроиться. Но к чему тянуть, и мучить его, чтобы он изо дня в день наблюдал, как постепенно полуночно-синий ежик худеет из-за невозможности есть, как его конечности отказывают. К чему быть овощем, висящем на и так больной шее?              Айзек всегда знал, что умрет молодым, но умирать на койке, испытывая невероятную боль, пока твое тело разрушается на глазах — невыносимо. Так бы всем было лучше.              Он уловил взгляд Териоса. Никогда бы не подумал, что в них могут стоять слезы, которые готовы стечь по темным щекам цвета слоновой кости в любой момент.              — Раз уж семейный ужин мы уже пропустили… Может по пивку после? У нас вроде еще бутылка осталась. — полосатые иглы едва покачивались лишь когда их хозяин кивал головой. Он явно был занят чем-то другим. Было видно как он вздрогнул, а его глаза приобрели осмысленный взгляд, когда светлая ладонь ощутимо сжала черное плечо. — Пошли…              Тьма перед глазами постепенно рассасывалась, а тело, наконец, почувствовало, что лежит на чем-то мягком. Приподнимая голову, чтобы понять где, Мефилес побери, он находится, ежик закрыл глаза рукой и заныл. Голова болела так, что двигаться вовсе не стоило. От малейшего движения, она ныла, а перед глазами все размывалось в цветные пятна, пусть они и были частично обесцвечены из-за маленького количества света.              Мягкая подушка под головой помогала изнывающей шее. Но когда ежик попытался перевернуться, то резкий укол боли где-то под грудью не дал этому случится. Белоснежные клыки стиснулись, а коготки на светлых пальцах с силой вонзились в ладонь. Это помогало отвлечься от вспышки боли. Хах, как это, наверное, по-мазохистски. Перекрывать одну боль другой. Он усмехнулся над своими мыслями.              В боли был лишь один плюс. Мертвые ее не чувствуют.              Светлые длинные пальцы пригладили мягкую поверхность, на которой лежал ежик. Это не было похоже на его постель. Эта такая мягкая, такая необычная. Он положил голову на бок и посмотрел на то, на чем лежал. Маленькие кровавые пятна окропляли принт веселых желтых утят, что резвились на солнышке или плавали в озере. Детское одеяло. То самое, с которым он не расставался в детстве, потому что считал своим щитом от всего плохого. То самое, которое мать с любовью и лаской поправляла до песчаного подбородка. И даже пахнет свежестью, словно его недавно выстирали с особой заботой.              Ежик подтянул к себе уголок, к его удивлению, одеяльце до сих пор было по размеру. Неужели оно настолько огромное? Он лежал на покрывале с головой, а стопы не доставали почти десять сантиметров до края. Ненормально гигантское одеяло для детского. Когда он был мелочью, он отчетливо помнил, что не мог спать одному, и спал под этим одеялом вместе с братом. Хорошие были времена…              Он тяжело вздохнул. Правый глаз не болел, как обычно, но при взгляде в зеркало на противоположенной стене, напоминал своим ярким цветом, что не здоров. Раньше у него оба глаза имели свой цвет, зеленый. Кто-то даже говорил, что его можно сравнить с драгоценными камнями. Изумруд, или же малахит, для кого-то даже хризолит. А потом, в двенадцать лет, он заработал сотрясение мозга, которое ухудшило и без того хреновую ситуацию.              Уровень меланина в правом глазу упал, а при каких-то особых обстоятельствах, вместо слез из него текла кровь. И, к сожалению, из-за этого, плакать ежик боялся. Во время этого вся щека покрывалась кровью, оставляла следы, и выглядело это очень страшно.              Тяжело вздохнув, ежик прикрыл глаза. Сегодня он слишком сильно устал.              Огромная Луна висящая над городом. Крыши, пропитанные атмосферой чего-то родного, но в то же время, отторгающего. Наверное, уличной грязи. И полуночно-синий ежик. На фоне город, который никогда не спит, его вечно недовольные жители. Ветер, который мягко трепал длинные иглы.              Разноцветный взор, не моргая, уставился на огромное небесное тело, словно волк, который вот-вот завоет свою песню. Вот-вот позовет свою стаю. Но он продолжал сверлить взглядом молча. Словно Луна могла ответить на все вопросы, который он не мог произнести вслух. Или… боялся? Боялся произнести, потому что знал, что на них нет ответа. И он это знал. Знал, но так не желал в это верить. Поэтому умолял госпожу Луну, смиловаться над ним, рассказать обо всем, что он так страстно желает знать. Умолял ее совершить невозможное. И обижался все равно на нее.              Ах, сеньорита! Вы так холодны. Вы не отвечаете ни на одну мою молитву. Как же мне добиться вашего расположения? Как заставить вас рассказать все, что так я страстно желаю знать? Как растопить ваше ледяное сердце, которое, увы, не согреешь в лучах летнего солнца? Что мне сделать, сеньорита?              Ежик с тяжелым вздохом опустил голову вниз. Бесполезная затея. Гребанная Луна ни за что не даст ответы. Она скорее только больше заставит разрываться голову от новых вопросов.              Он не успел повернуться на звук хлопнувшей двери, как почувствовал болезненную, но отрезвляющую пощечину. Только один человек смел его бить. Он почувствовал как в спину впились когти, словно сейчас раздерут ее. Так ему и надо. Да… Пусть Териос его ненавидит, так ему будет только легче. Айзек откинул голову назад, предаваясь этим болезненным ощущениям. Всяко лучше, чем ничего не чувствовать.              — Ты проживешь долгую счастливую жизнь. Понял меня? — тихий голос заставил широко раскрыть глаза, игнорируя то как правый глаз заныл на это. — Если еще раз заговоришь о смерти — я тебе сам бошку оторву.              Вороновый ежик поднял свои глаза на собрата. Его глаза заливались слезами, чего раньше полуночно-синий ежик никогда не видел. Он был уверен, что брат его теперь возненавидит, может действительно, наконец, задушит его самостоятельно. Но теперь… в груди комом свернулся стыд. Он гнался за смертью, даже не оглядываясь на младшего, который бы остался совсем один. Как это должно быть непростительно. Это было сравнимо с предательством.              — Тебе не идут слезы…              — Вот и не расстраивай меня, если не хочешь видеть меня таким!              Песчаные пальцы крепко стиснули черный и алый мех на спине Териоса.              — Больше никогда…