Сердце черных роз

      Елена угасала, как тлеющая свеча. Боярыне хотелось забиться в угол и слиться с тенью его. Вяземский так и не отступился и был таким настойчивым, что Елене порой становилось страшно. Сколько же девиц на белом свете, а она все за ней гоняется.        — Да что же такое? — прошипела Елена, смотря на свои исколотые от вышивки руки.       В последнее время у девицы с рукоделием было сложно. Пальцы бывало тряслись, бывало просто холодели, даже ловкость их была утеряна.       Будучи урожденной красавицей, Елене с ранних лет пророчили видную, полную золотом и пряностями жизнь. Но кто же знал, что судьба девицы-красавицы так болезненно обойдется? Уже и не упомнить точное число молодцев, которые хотели её видывать в законных жёнах. Подарки же были иногда такими, что Елена смотрела, да диву давалась, но ни единого дара себе не оставляла. При встрече же взгляд очей ясных в пол и ни слова лишнего. Многие спустя пару попыток больше не появлялись в жизни Елены, но не все…        — Еленушка! — вскрикнула мамка, глядя на боярыню с истиной жалостью. — Дитя, что же ты так себя мучишь? А с руками что! Положи это тряпье.       — А что-то с этого применится? — прозвучал, нежный и слабенький голос Елены. — Не хочу я за него, а заступиться за меня толком и некому. — Девушка обняла себя за плечи, легонько покачиваясь. Казалось, что с лица юной дворянки пропала вся та медовая, пряная, свежая марь, что обладала ранее. Такой нрав впору какой-нибудь вдове, но не молодой деве.        — А Морозов? — проговорила мамка тихо-тихо.        — Морозов? — будто переспросила Елена, поднимая взгляд. В очах покрасневших и хмурых будто промелькнул луч ясны. — Он некогда был хорошим другом моего отца и ко мне относиться с теплотой. Человек он не молодой, но гожий. Дружина Андреевич гостил у меня седмицу назад.        — Так хорошо все пока. — сказала мамка, слегка улыбаясь. Елена, вздохнув тяжко, встала со своего места и потянула ленту, коей была завязана коса. Мгновение, и локоны светлые были свободны и не связаны в тугую косу.        — Быть может принять постриг? — сорвалось с уст Елены.       — Ты дева молодая! У тебя вся жизнь только впереди. Елена, с твоей красой любая сваха пророчит тебе будущее сладкое.       — Не их я ждала! — вскрикнула Елена, завертев головою. — Не им я дала обещание о том, что буду ждать верно их возращение из Литвы. По девичьим щекам потекли первые слезы. — Господи, я бы все отдала, дабы взаправду увидеть его вновь. Увидеть лик его и услышать голос его.       — Елена, — начала свою речь мамка. — Это все хорошо, но про свою жизнь забывать не вздумай. Любимый твой может уже давно и лежит в литовской земле.        — Я все понимаю. — коротко и горько ответила Елена, утирая лицо. Больше девушка не проронила ни слова. И вновь красавица уставила свой взгляд в темный пыльный угол, о чем-то молча размышляя. Снова выражение лица Елены стало каким-то неживым, не было там даже малой доли чего-то светлого и радостного. Надежда, что грела душу красавицы с каждой седмицей все мрачнела, обращаясь скорей в тяжелый камень, коей настырно давил на сердце. А может и взаправду пойти за какого молодца удалого и дело с концом? «Но я же клялась и прождала уже так много. Он вернется, я в это верю» — единственная мысль, которая была четкой и ясной для Елены. Удивительно, но несколько лет назад Елене даже мысль в голову не могла прийти о том, что судьба может быть такой темной, неясной. Река судьбы не остановиться, и вечный поток продолжится. Но как же хочется, чтобы все замерло, прекратилась эта безумная пляска. Вдруг за дверью раздался крик одного слуги:        — Сударыня, к вам подарок! — и снова эти слова. Эти слова отдавались болезненным эхом в разуме, а в горле засел горький и острый ком.        — От кого? — процедила Елена, хотя сама знала ответ.        — Как обычно, от Вяземского.

***

      Окружение утопало в серости. На улицах слободы любое здание казалось мрачной скалой, что наводило некую мрачность на душу. Сам воздух там казался странным: терпкий, словно горькое хмельное зелье, и тяжелый. Многим это чувство претило, лишало сна, но другие же, казалось, растворялись в той пучине, как вино в крови.       Петр Алексеевич Басманов давно уже привык быть вплетённым в эту с виду прекрасную, обольстительную и неумолимую паутину, в которую он был втянут вместе с братом и отцом. Взгляд Петра был обращен на икону, которая была покрыта толстым слоем паутины. На иконе был изображен прелестный ангелок, взгляд коего был честным и невинным, но само изображение давно ещё потемнело и покрылось тонкими черными трещинами. На свет свечи выполз паук и быстренько полез своими тонкими, как нить, лапками вверх, к той иконе.       Глаз будто неприятно закололо, и река Петра сама потянулась к той свечи, которая освещала того ангела. Одно движение, и крохотный огонек свечи был затушен грубой ладонью, оставляя теплую щекотку в качестве боли. Петр со спокойной душой отвернулся в другую сторону, в сторону его брата.        — Нет, чтобы делами заняться! — начал свою речь Петр, разбавляя тягучую тишину меж ним и Федором. — Нет же. Как бестолковый пьяница ходишь по гостям. Одних пиров походу тебе мало!        — Завидуешь, значит ты мне, брат мой, — нахально ухмыльнулся Федор.       Петр иногда еле сдерживался, дабы не ударить по этому дерзкому лицу кулаком, чтобы не разбить до кровяной юшки это нахальство на лице брата. Федор же продолжил вкрадчиво говорить:        — Тяжело тебе вечно быть никому не нужной псиной, на которую редко кто даже глянет. Но не робей, родной, когда-нибудь и я тебя возьму с собой в гости.        — Как ты меня назвал?        — Никому не нужная псина. — ехидно повторил Федор без тени стыда или страха.        — Тебе еще на это хватает дурости?! — крикнул Петр, ударяя ладонью по столу. —       Мне хоть бы добрый человек руку подать может. Болван, тебя же зовут, чтобы вблизи глянуть на шута, коего ты из себя строишь!       — Было бы мне до этого дела! — резко зашипел Федор. — Только вот никакой дурачок не сможет меня и словом дурным обозвать. Ведь где они и где я?!        — Ты один. Ни одна девка не поведется на твою рожу или чин. Любая барыня шарахается, как от огня.       Каждое слово, сказанное Петром, было холодным, будто он читал приговор. В темных очах Федора ярко блистали искры, и этот взгляд был обращен на Петра. Еще мгновение, и Федор придумает, как словами он высмеять брата.        — А у тебя только девки на уме?! Гордость семьи, не иначе! — сам Петр же просто молча покинул комнату, не оборачиваясь. Федор ещё какое-то время кричал и шипел, сыпался острейшей бранью в сторону брата, но большинство слов уже не дошли до Петра.       Можно было побежать в след за братом, но Федор уже не позволил себе такое.       «Потерялся бы ты, Петр» — заключил в мыслях Басманов, оставшись одним в трапезной, которая покоилась во мраке, с коим от части смешался и сам силуэт Басманова и лишь очи сверкали ядом. Как зверь, коего разозлили, и сейчас он дожидается в тени, обдумывая сладкую месть. Федор потянулся за кружкой кваса.                   Приятный запах зерна притуплял, сглаживал острые помыслы и ощущения, но лёгкая кислинка не давала разуму впасть в полную меланхолию.       «Ни одна баба ни за какие гроши на меня не поведётся?! Это ещё мы глянем, Пётр, только чуть позже.»       Вскоре в трапезную зашёл один из слуг Федора.       — Барин, — вежливо и боязливо сказал слуга. — чего изволите?       — Приведи ко мне Серебрянку, да поживее!       — Как прикажите, барин.

***

      Сплетни и слухи растут с каждым мгновеньем, обрастая сладким для самих сплетников деталями, которые могут быть порой забавными, а порой мерзкими в своей похабщине. А к вечеру совершенно не важно, есть в этой сплетни хоть доля правды или все это толки кривые. Главное — позабавить себя, разбавить знойную, тяжкую жизнь.       Как-то вечером к Ольге подошла местная закоренелая шептунья.        — Оля, — звонко крикнула одна сплетница. — а ты ведь слышала про наших орла и орлицу? — голос такой заговорщический, а взгляд хитрющий, готовый с улыбочкой и без доли малейшего стеснения рассказать всякое.        — Орла и орлица? Я тут только половину седмицы пробыла.        — И как ты жила? Про красавицу московскую знаешь?        — Как не знать. Каждый голодранец знает про боярыню Елену.        — Слушай, — знакомая подобралась к Оле поближе, и речь была её уже не такой громкой. Ольга сразу поняла — дело по настоящему стоящее. Про красивую боярыню можно слагать, хоть на распев, а про людей чина высокого уже осторожнее, дабы по коварной случайности не расстаться со своими болтливыми языками.        — Князь Афанасий Вяземский любит страстно Елену, а она ему все отказывает и отказывает. Не так давно Вяземский выкупил у немца цепочку. А украшение такое, что наверняка конь крутой обойдется не так дорого.        — Неужели, голубушка, ты зрела ту цепочку своими собственными очами? — прошептала Оля, отстраняясь.       Ольга сплетни свежие любила пылко, но хотелось ей знать наверняка, а такого от местной ротозейки ждать не стоило.       В последние дни редко средь серых угрюмых туч был виден хоть один луч солнца. Ночи холодели, а дни с каждым разом становились все короче и короче. Весь простой люд в слободе старался держаться группами и не оставаться по долгу одинок. Ведь много в округе шастало нищих и скоморох, которые при надобности не побояться ободрать кого надо до ниток. Также все старались не шастать там, где по вечерам пьянствовали опричники.       Сейчас ранним утром небольшая компания девушек уже давно шла за слободскими стенами. Среди компании были Ольга и Ксения. Ксения по виду была боязливой и постоянно оборачивалась в разные стороны.       — Может, стоит вернуться? — начала Ксения боязливо. — Что станется, ежели мы не успеем. — Еще одна совсем юная девчонка из компании поддакнула Ксюша. Девушки остановились.        — Мы же прошли уже и так много. — подала голос Оля. — Ну вернемся, и что с того? Вы говорили, что тут осталось немного. — звонкий и приятный голос Ольги в этот раз звучал вкрадчиво и убедительно.        — Смысла нет останавливаться. И так и сяк не успеем. — поддакнула одна из старших девушек. Группа продолжила свой путь более быстрой ходьбой, что-то вечно обсуждая шепотом.       Трава навязчиво покалывала, почти царапала ноги под юбкой, заставляя иногда болезненно шипеть. Чем дальше, тем было тяжелее сделать шаг, ибо земля была твердой и бугристой.        — Тут мало кто ходит… — колко заметила Оля.       — Ну, как сказать, ходят, да ещё как. К той старой знахарке по разным грязным и нечистым причинам обращаются. — протараторила одна из девушек на ухо Ольги. «И все-таки, черт меня дернул на это согласится!» — размышляла Оля. Девушка была не из пугливых сколько себя помнила, но всегда ворожеи возбуждали ощущение гнетущей тревоги. Будто что-то так и навязчиво шептало о беде в пугающей невнятности. Всегда с ведьмами было так все и овеяно чем-то чужим и дурным.       В тени кроны деревьев уже виднелась ветхая, низкая избушка с косой крышей. Многие девушки сразу повеселили и резво зашагали в сторону хижины. За ними устремилась и Ксения, но Оля быстра догнала её и шепнула:        — А я знаю, что собаку выпустила ты. — Ксения резко помрачнела.       — Как докажешь?       Оля самодовольно ухмыльнулась, отвечая:        — Что пропавший собачий цепок просто так в твоей коморке валялся?!       Тут Ксения поняла, что, ежели перед Олей не выкрутиться, то худо ей будет. Оля была любимицей Софьи Ярославны, а з боярскими любимицами шутки плохи.       — За твою глупость невинного дворового мальчишку выпороли. Из-за тебя! — с укором говорила Оля, с призрением.       — А тебе не все равно? — недовольно бурчала Ксения. — Тебе же плевать на нас всех. Тому мальчишке легче не станет, если и я под горячую руку попаду!        — Мы с тобой ещё потолкуем. — отчеканила Ольга и резко отошла от Ксении. Ксюша ещё раз глянула косо на Ольку, а затем поспешила за всеми остальными.       Одна из девушек открыла с неприятным жалобным скрипом дверь, и все остальные чередой юркнули в хижину. А Ольга же не спеша подошла к ветхому строению. До ушей доносилось слабое эхо от веселых девичьих голосов, а в воздухе веяло душистой прохладой. Оля прислонилась спиной к одной посеревшей березе, ветви коей упирались прямо в крышу избы знахарки. Присоединится к девкам она ещё успеет, но сейчас хотелось тишины. А когда девушка закрыла свои очи, то ей стало отчетливо слышно мрачное воронье карканье, которое не пугало, а скорей дополняло окружение, вносило отчетливость в ощущения.       «Та дуреха даже не могла цепь спрятать хорошо. Думала, что продаст и конца в воду, как же! Тупоголовая, но шустрая» — Оля бы с радостью сдала Ксению, но глупышка могла ещё пригодиться.       Внезапно раздался повторный скрип двери, и послышались одинокие шаги.       «За мной, наверное, вышли!» — мысленно ворчала Оля, нехотя открывая глаза. К её удивлению, то была девица, которую она видит впервые.       Бледная кожа незнакомки в тени словно светилась, а волосы такие светлые, что напоминали цвет чистого серебра. Оля смотрела на белокурую, и не могла никак взгляд оторвать. Нет, незнакомка не была красавицей, но была слишком иной. Пожалуй, Ольга впервые в жизни видела подобную внешность.       Раздался глухой грохот, когда белокурая девица кубарем повалилась на землю. Прошла около пол минуты, но та девица так и не попыталась подняться на ноги, даже не было слышно какого-либо стона от боли. Олька, засуетившись, крикнула:        — C тобой все хорошо? — ответа так и не последовало. Белокурая девушка, как тряпичная кукла, безмолвно и недвижно лежала на сырой земли, до коли её не поднимут вновь. Оля спешно подбежала к незнакомке.        — Тебе дурно? — быстро заговорила Оля, протягивая руку.       Глаза белокурой были тусклыми, будто густо затянутые мглой. Незнакомка протянула Оле свою худощавую сухую ладонь. Ольге не составило большого труда поставить незнакомку на ноги, но волнение не отпускало:        — Если тяжело стоять, то лучше присядь на землю. Мне попросить тебе воды?       Уста белокурой слегка дернулись, создавая подобие девичьей улыбки.        — Нет, не надо… Просто мои ноги немного больны. — даже голос её был слабый, тихий, что напоминало легкое стенание ветра вдалеке.        — Ежели что-то серьезное, то могу помочь. — серьезно сказала Ольга, слегка придерживая незнакомку за руку.        — Спасибо тебе огромное, но не суетись за меня. Мне уже та знахарка что-то нашептала на ноги и дала испить отвару теплого.       Оля же недовольства своего не подала — внутренняя железная, как сталь, воспитанность не простила бы.        — Меня звать Ольга, можно просто Оля.        — А ты, наверное, слышала мое имя. Серебрянкой меня звать.