После всего

…Как будто бы души моей ошметок вдруг оторвался с неприятным треском. Так ненадежно, видно, был приметан… И пустоту нащупывая вместо привычной ткани, брат мой, я терялся… Твои слова рассеивались дымом, и проступала блеклая усталость, и стылая росла необходимость решать… и боль, и горестная ложь, и вся правда мерзкая, что вытекла из брюха неправды вспоротой… Прости, обида тоже. И недоверие, потрескивая сухо, перебегало искрами в горячем застывшем воздухе. Так страшно ошибиться, что я кажусь себе глухим, незрячим средь утомленных напряженных лиц. Как все ждут единственного верного решенья… А боль твоя течет в разрывы плоти, мутит мой разум, затмевая зренье. Сосуд мой драгоценный в позолоте, сошедшей от прикосновений частых, ты рассыпаешься в руках разбитой чашкой, и чай течет по пальцам, обжигая. На дне волшебной искрой догорает то, что всегда предчувствовал, искал и любил в тебе, коснуться не решаясь… Твои мучения, меня переполняя, горят и бьются в треснувших сосудах, и я стою у сколотого края, от этой пытки потеряв рассудок. Но праведности мраморные скалы, лед вечных правил, в мысли проникая, вонзал мне в сердце мертвое сомненье, как будто бы любовь не больше веры и справедливости не больше милость. Боясь несправедливости, я в жертву принес тебя, себя… так получилось… Я человек, и темные тревоги затмили что на самом деле важно. Хотел быть рассудительным и строгим, но лучше безрассудным и отважным я был бы — затхлой правде мира хоть что-то смог бы противопоставить, ведь сердце человеческое шире десятков тысяч самых верных правил. Нет, не прощай беспомощность, наивность, отступничество, стыдное сомненье. Мне самому и горько, и противно касаться этой липкой черной тени. Тревожный окрик, торопливый выпад, мир, в трещинах застывший, звон и скрежет — и я стою, осколками осыпан. Но нерушима наша связь, как прежде…