Черно-белый

Цвета В бешеном круговороте мелькали чёрные и белые цвета. Волнистые пачки переплетались на сцене, объятой полумраком. Стеклянный взгляд, ничего не отражающий, мелькал от одной балерины к другой. Молча встав, человек в чёрном сюртуке и с белыми перчатками, взошёл на сцену и с силой выдернул девушку. Испуганный взгляд последней и суровый взор сверху вниз первого, создавали картину, которую можно было бы обозвать «За секунду до взрыва». И действительно, спустя мгновение, по большому залу раздался громкий удар, волнами загулявший по рядам. Быстрый топот ног и всхлипывания удалялись от сцены, после чего человек в сюртуке снова сел на своё место. Действие продолжилось, как только последние звуки испарились в куполе оперы. Вновь закружились в бешеном танце белые и чёрные пачки балерин под вальс Штрауса. … - Я больше никогда не буду выступать, - сказала заплаканная балерина, после чего получила звонкий, и уже второй за день, удар о щеку. - Если я ещё раз услышу от тебя эти слова, дорогуша, заставлю тебя проглотить кусок мыла и запру в подвале. Или ты уже забыла, каково это? , - в голосе прозвучала сталь, и девице, что была моложе другой лет на 25, показалось это убедительным аргументом; - Я поговорю с господином Андреа, и он снова пустит тебя обучатся великому искусству. Но к молодой девушке так и не долетела последняя фраза её maman, ведь он снова окуналась в ужасы подземелий собственного дома. Картины всплывали одна за другой: вот она уронила на пол канапэ, с такой любовью приготовленный её матерью, вот она порвала новое платье, «потому что опять валяла дурака с дворовыми идиотами» , а вот впервые в свои 14 лет сказала матери, что «она не будет этого делать», и всё неизменно кончалось тем, что мать тащила её за волосы в тёмный, ледяной чулан, и запирала там, пока сама не оттает. Он могла не отходить часами, днями, неделями. Если сложить в общей сложности, сколько девушка там просидела, то получится приличный срок, которые иногда даже не отбывают воры и убийцы. Её мать, мать бедной Франсин, была одной из самых благодетельных мадам в городе, но только она оставалась наедине с дочерью, как эта большая лживая маска снималась и ставилась на полку, тогда-то к ней и возвращалось её истинное лицо. Франсина мало знала света в своей жизни, не только, потому что в подвале не было окна, а ещё и потому, что окружавшие её люди были, скажем, далеки от идеала. Каждая сцена насилия со стороны родителя напоминала картину избиения младенцев. Вокруг столпились люди, превосходящие по силе садиста, но они просто стояли и смотрели, давая девочке бесполезные советы. Как будто они кидали маленькие хрупкие веточки утопающему, боясь ненароком коснуться платьем грязной воды. Щелчок. Ещё щелчок. Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк. Только она занесла руку для удара, как она очнулась от воспоминаний. - Ты вообще меня слушала, дрянь ты глупая? Я перед кем здесь распинаюсь? , - она взяла её за голову двумя руками, словно тисками и прошептала: - Ты БУДЕШЬ выступать. Ты НАУЧИШЬСЯ и станешь ИЗВЕСТНОЙ. А потом, неблагодарная, ты ещё в горячих слезах будешь меня благодарить; - она выпустила её из своих клешней и сказала уже отсутствующим голосом, - Ступай домой. Я поговорю с ним и скоро приду. Не вздумай ничего есть. - Да, мама. … - Прошу про…. - Ш-ш-ш, - бесцеремонно зашикал господин Андреа, не отрывая взгляд от выступления. Крупные капли пота капали на сцену, но они всё кружились и кружились в диком вихре. - Стоп! Остановить танец! Разошлись!! – заорал он на перепуганных балерин. Уже более спокойным голосом он продолжил: – Итак, что вы хотели? Если это касается вашей дочери, то можете обращаться в любой су… - Нет. Я, вообще-то, на вашей стороне. Если видишь бездарность – стоит её искоренить. Но Франи талантлива, я её этому с детства обучала. Она сможет доказать вам, и всему будущему залу, на что она способна. Дайте ей ещё один шанс. Прошу вас. – уже менее властным и больше заискивающим тоном закончила она. Лицо, которое уже начали оккупировать морщины, приняло ещё более угрюмый вид. Борода, с которой кажется падали на пол капли смолы, ощетинилась будто ежовая спина. Взгляд его серых глаз мог на многих навести панику и страх. Некоторые даже вспоминали своё прошлое и уходили в себя. Он им кого-то напоминал… Но сейчас он размышлял. «Она – бездарь. Но и меня могут засудить. Нужно найти компромисс. Дать ей шанс, и показать её матери, что она действительно ничтожество, недостойное дышать одним и тем же воздухом с другими балеринами. Хотя и они не все…» Но тут он прервал свои же мысли, поняв, что, вероятно, молчит очень долго. Ещё он это понял потому, что у женщины началась сжиматься и разжиматься рука и приподнялся уголок тускло-накрашенного рта. - Да. Я дам ей ещё шанс. Но это её последняя попытка. Если она ещё раз будет танцевать, как река, которая несёт кусок бревна по течению, он снова взойдёт на сцену только через мой труп. - Спасибо, – одними губами прошептала мать балерины, и, скорее уползла оттуда, чем ушла. Стояла дивная погода, тот самый идеальный климат для прогулок и встреч. Солнце прогревало землю, но не жарило, легкий ветер обдавал свежестью, а не срывал с вас шляпы и сумочки. Но на горизонте, словно шаровая молния, надвигалась черная, свинцовая туча. Прохожие становились в ступор, им казалось, что меж ними пролетел вихрь, наэлектризовав их волосы и удивив бешеной скоростью. Она летела так, что создавала собою воздушный поток на своем пути. Маленькие, кристально-чистые капельки слёз разлетались по улице, ветер беспощадно срывал их у неё из глаз. Деревянная, облупленная дверь с силой распахнулась, и с грохотом захлопнулась. Облупилось ещё больше краски, и кажется, что ей сократили время её существования ещё на год-другой. - Ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУ!!! – раздеваясь на ходу, кричала она пустой комнате. Обессиливши, она рухнула на кровать, и тихо заплакала. Странно, но сейчас, она чувствовала себя очень хорошо. Как будто эмоции, копившиеся в её души, наконец вышли из неё и освободили от тягостной ноши. К сожалению, её гнев не вырвался не на её создательницу, бережно, капля за каплей вливавшей яд в её душу, в её нутро. «- А ведь, - думала она, - если я выскажу ей всё, что думаю о ней, за все эти прожитые годы, у maman поди случится инфаркт…». Эта мысль почему-то позабавила её, вызвала редкую, но истинную – улыбку. Её рот так привык к фальшивой, вынужденной маске, что создать настоящую эмоцию её лицу было достаточно трудно. Это было похоже на то, словно ребенок попытался сделать первый шаг. И этот шаг был началом её бунта. Дверь со скрипом снова отворилась и так же бесшумно захлопнулась. Вошла женщина, с тугим узлом каштановых волос на голове, которые уже начинала атаковать седина. Строгое платье кашемирового цвета шло к её суровому лицу. Она направилась по коридору, медленно идя к самой дальней двери, где уже не мог дотянутся желтоватый свет гостиной. Повернув деревянную ручку в сторону, она открыла чулан, и из неё вырвались на свободу потоки сырости и влаги. Всё это время, пока женщина шла от двери к чулану, за ней, из-за отбитого уголка, из своей комнаты, наблюдала Франсин, у которой всё больше и больше наливались глаза слезами. Она чувствовала на себе этот взгляд, поэтому, не оборачиваясь на неё, она указала одной рукой в пустоту мрака, создав вид надгробного ангела, указывавшего, где покоится умерший. Она медленно побрела по коридору, еле слышно всхлипывая, к неумолимой статуе, которая не чувствует ничего, кроме презрения. Остановившись напротив неё, одними губами она сказала: «Пожалуйста», и в этот момент, ей показалось, что мать опускает руку вниз, чтобы закрыть дверь. Но она лишь грубо вырвала её из платья, оставив почти нагой, и толкнула в пучину тьмы. На этот раз она не стала сопротивляться, кричать, тарабанить в дверь. Её надежда умерла с её последним словом родительнице. Там было ужасно холодно, но за долгое время она привыкла, лишь кожа, по старой памяти стала «гусиной». Между прочим, это объясняло её бледность кожи и упругость груди, ведь она почти не видела солнечного света, в отличие от остальных детей. . . . Штраус. В бешеном вихре кружатся чёрные и белые цвета. Она слилась с ними. Они – одно целое, прекрасное творение, которое поглотил танец. «Но что-то… Что-то не так. Спину как будто жжёт.» Она теряет ритм, и временно отщепляется от остальных. «Кажется, они даже не заметили. Ну ничего, сейчас, вот только дотянусь… Чёрт. Какой ужасный зуд. Словно свора комаров пробежалась по её белоснежной спине. Надо взять зеркало, и увидеть, что там такое.» – подумала Франсин, и достала из сумочки маленький осколок зеркала, который почти тут же выронила, и он разбился на кривые, насмехающиеся осколки. За спиной стояла её мать, всё с тем же осуждающим взглядом. Её что-то удерживало. Ведь если это не так, она давно бы встала со своего места, и ударила бы её по лицу. Но она сидела. Молча прожигала дыру в спине своей дочери. Глаза Франсин налились ненавистью. Молниеносным движением она подняла осколок с земли и разрезала реальность вокруг себя. Всё медленнее кружились чёрно-белые пачки. Звуки музыки начинали ржаветь и походить на лязг железа и скрип металла. Они начали постепенно багроветь, наливаться чем-то красным и слизким… И тут со стен и потолка вылились тонны крови, облив всех в зале. Тишина. Танец продолжался. Только господин Андреа, весь в крови, беззвучно, но безумно смеялся, глядя на неё… - Вставай! -, с этими словами Джалин вылила ведро холодной воды, которой только что мыла пол на полуголую девушку. Вокруг – сплошная темень, но даже в ней можно было различить грозный силуэт её матери. – Ты сейчас идёшь в ванную, ешь свой завтрак, и пулей летишь в дом культуры, поняла? – ухвативши дочь за локоть, прокричала ей в лицо Джалин. - Да, мама. – безропотно и с отсутствующим взглядом сказала дочь, и вышла из темноты. На секунду она удивилась, отчего нет привычных, и в тайне сладких, слёз её дочери. Может, она слишком быстро её выпустила? Правда, были обстоятельства… «Но ничего, ещё не вечер.» - закончила мысль Джалин, и заперла каморку.