Citizen of the Country of Longing (Гражданин страны Тоски)

«Я изгнанник; гражданин страны тоски» Suketu Mehta

Новый губернатор Хэтао любит нарываться на неприятности, и для Цзя Куя всё ещё есть работа. За годы, проведённые рядом с ним, Цзя Куй научился читать его жесты, невысказанные команды и даже его настроение. Странно думать, что он служит евнуху (который младше него не менее, чем на десять лет), но его жизнь больше не зависит от решения этого человека, однако именно такая ситуация сложилась теперь в маленьком военном городке в нескольких милях от пограничного перехода. В юности Цзя Куй пошёл в армию с мечтой служить своей стране, и сейчас он хорошо понимает, где нужны его навыки. Ван Чжи проводит встречи с местными властями и пограничные инспекции, а также не ложится спать до поздней ночи, читая военные отчеты, а Цзя Куй, как всегда, остаётся бдительным стражем рядом с ним. Ван Чжи не так сложно прочитать, как думают многие люди. Он не церемонится, не уважает тех, кто пытается сблизиться с ним посредством взяток (хотя его отказ звучит как большой комплимент), и чрезвычайно старательно выполняет свои обязанности. Любой может легко научиться его читать, если потрудится присмотреться к нему хотя бы чуточку внимательнее. Цзя Куй, находящийся рядом с ним изо дня в день, видит другие вещи. Губернатор Хэтао ещё очень молод. Он прожил жизнь, во многом определяемую его положением. Иногда поведение Ван Чжи позволяет легко забыть, что он провел большую часть своих лет за стенами Запретного города, а затем он вдруг спрашивает о чём-то обыденном, заставляя Цзя Куя удивлённо подумать, как кто-то может не знать таких простых вещей, и забытая на время правда бросается ему в глаза. Это — своего рода парадоксальная наивность. Он задумчивый. Добросовестный. Его внимание к деталям означает, что он вспомнит безногого нищего на обочине дороги рядом с постоялым двором, мимо которого они проехали, а позже предложит этому человеку работу по сбору информации в городе в обмен на еду. Ван Чжи заметит изнашивается ли униформа стражников у городских ворот и изучит финансовую ведомость по заработной плате, не ложась до поздней ночи, пока не прочитает все документы. Даже так далеко от столицы он всё ещё служит своему видению о Мин. Он такой одинокий. Цзя Куй осознает это однажды вечером, наблюдая, как Ван Чжи открывает только что прибывшее из столицы письмо. Он снимает сургучную печать с бумаги перочинным ножом (осторожно, как будто сохраняя ценный артефакт) и мягко откладывает нож в сторону, прежде чем развернуть письмо обеими руками, глазами нетерпеливо просматривая содержимое. Его лицо, безмятежное и невозмутимое, как поверхность неподвижного озера, весь день, превращается в плавную смесь выражений, каждое из которых преследует другое, быстро переходя от раздражения к веселью, к чему-то вроде тоски и снова к веселью. Цзя Куй не интересуется, от кого это письмо — это и так очевидно. После того, как Ван Чжи читает его некоторое время, он складывает и убирает письмо в сторону, но выражение его лица больше не возвращается к своей обычной непроницаемости до конца вечера. Странно снова видеть его таким оживлённым. *** Тан Фань появляется в Хэтао в сопровождении Суй Чжоу в один из солнечных дней совершенно неожиданно. — Мы возвращаемся в столицу, — он улыбается, и его глаза практически танцуют, перепрыгивая с Ван Чжи на большое официальное здание, перед которым они стоят, и обратно на Ван Чжи улыбающегося в ответ. — Итак, мы подумали, что можем навестить старого друга на обратном пути. Суй Чжоу уважительно кивает, стоя в шаге от него, и Цзя Куй кивает в ответ. — Каким-то образом тебе удалось явиться как раз к обеду. — Ван Чжи выгибает бровь. По какой-то причине этот комментарий заставляет Тан Фаня закатить глаза, выглядя при этом чрезвычайно довольным. Он едва ли не прыгает от переполняющей его энергии и жалобно ноет: — Мы в дороге с рассвета! Разве так далеко от столицы не знают о гостеприимстве? — Идём, идём, — машет им в сторону дома Ван Чжи, едва сдерживая улыбку, и жестом показывает слуге, чтобы тот накрыл стол для его неожиданных гостей. Когда остальные садятся за стол, Цзя Куй остаётся стоять на расстоянии, скрестив руки на груди и прислонившись к деревянной балке. Дело не в том, что он не чувствует себя желанным гостем — к тому времени он уже много раз обедал с Ван Чжи за одним столом — дело в том, что ему нравится наблюдать с выгодной позиции, а не в гуще событий. Ван Чжи и Тан Фань большую часть трапезы проводят за разговорами, а не за едой. Они обсуждают дела общих знакомых в столице, а также дело успешно раскрытое Суй Чжоу и Тан Фанем, которое и привело их на север страны. Тан Фань задает несколько вопросов о жизни Ван Чжи здесь, в Хэтао, но они быстро возвращаются к разговору о нём самом. И Цзя Куй наблюдает, как Тан Фань говорит, а Ван Чжи смотрит на него. Смотрит и улыбается. — Я приготовлю для вас комнаты, — начинает Ван Чжи, когда еда заканчивается. — О, нет, нет, нет, — тут же перебивает его Тан Фань. — Мы должны вернуться. Если мы не отправимся в путь сейчас, мы не сможем добраться в столицу до наступления второй ночи. Есть невиновный человек, который будет несправедливо наказан, если мы не вернёмся вовремя. Ван Чжи кивает с понимающей, но несколько разочарованной улыбкой. — Тогда вы должны идти, — он кивает им обоим, включая Суй Чжоу, с которым они едва ли обменялись более чем несколькими предложениями. Тот смотрит на Тан Фаня с раздражением, но не препятствует его решению. — В следующий раз, когда дела приведут вас в эти места, вы должны остаться хотя бы на ужин. Тан Фань кивает, они оба встают и вскоре прощаются. Визит, продолжительностью не более часа, столь же мимолетен, как солнечный свет в зимний день. Эфемерный. Ван Чжи наблюдает с городской стены, как их повозка уезжает всё дальше и наконец исчезает за горизонтом. Они молча идут в комнаты Ван Чжи, когда он внезапно поворачивается к Цзя Кую и задаёт неожиданный вопрос: — Ты умеешь играть в вэйци? Цзя Куй собирался сказать, что он знаком с игрой, но неопытен, однако у него не было шанса, так как Ван Чжи сразу продолжает: — Просто я действительно хотел бы сыграть в вэйци сегодня вечером. Присоединишься ко мне? Цзя Куй кивает, берёт доску с одной из полок и кладет её на низкий столик между ними. Ван Чжи побеждает быстрее, чем догорает палочка, и печально вздыхает, глядя в окно, выходящее на юго-восток, точно в сторону столицы. — Вино было бы очень плохой идеей, не так ли? — полушёпотом спрашивает себя Ван Чжи. Он качает головой, встаёт. Цзя Куй понимает, что игра окончена. С минуту Ван Чжи стоит, глядя в окно, после чего идёт к своему рабочему столу, чтобы сесть и открыть один из официальных документов. Он хмурится, глядя на него, отбрасывает в сторону и поднимает лицо к потолку, на долгое время закрывая, а затем медленно снова открывая глаза. Лицо у Ван Чжи молодое, но глаза выглядят так, словно ему уже сотня лет. *** В следующий раз, когда Цзя Куй видит Тан Фаня, Ван Чжи уже не может его поприветствовать. Тан Фань вбегает в спальню и останавливается, блуждая глазами между холодным компрессом, которым Цзя Куй смачивает в тазу с холодной водой, и больным на кровати. Бросив на него взгляд, Цзя Куй складывает компресс и прикладывает его к лихорадочному лбу Ван Чжи. Тот не шевелится, глаза закрыты. Он не заметит, что Тан Фань снова в Хэтао, потому что не просыпается целыми днями. Врачи говорят, что это пневмония, что он должен был думать прежде, чем оставаться под дождем с простудой, и сам навлек её. Цзя Кую не нравится, как врачи смотрят на Ван Чжи, даже когда они его лечат. Бледное лицо Ван Чжи блестит от пота, а его подушка влажная. Лихорадка, охватившая его тело, очень сильная. Он уже был болен, когда заставил себя продолжить досмотр на границе, а об остальном позаботился дождь. Тан Фань тихо приближается к кровати, почти на цыпочках, его испуганный взгляд прикован к Ван Чжи. — Он действительно очень болен? — Тан Фань шепчет, будто надеется, что это плохая шутка, которую сыграл над ним Цзя Куй, отправив голубя с новостями. Показалось уместным дать ему знать, чтобы он мог приехать. Из тех нескольких слов, которые сорвались с губ Ван Чжи пока его мучала лихорадка, Няннян* и Тан Фань были единственными, кого он звал. Цзя Куй кивает. — Врачи говорят, что следующие два дня будут критическими. — Он смачивает ткань и осторожно прикасается к лицу Ван Чжи, смывая пот. Обычно эту работу выполнял слуга, но как только Ван Чжи разболелся настолько, что уже не мог встать с постели, он приказал всем остальным держаться подальше под страхом серьезного наказания. Он был наполовину в бреду от лихорадки и в результате более склонен к паранойе. Ван Чжи категорически запретил Цзя Кую советоваться с Дин Жуном (приказ, который Цзя Куй сразу же проигнорировал, даже несмотря на то, что тот не мог чем-то особенно помочь, так как это было естественное заболевание, а не яд). Даже когда болезнь усилилась, Ван Чжи хотел делать всё сам, пока она окончательно не свалила его с ног. После этого он спал целыми днями, не просыпаясь даже чтобы поесть, и это очень сильно беспокоило. Сейчас Тан Фань падает на колени рядом с кроватью и проводит пальцами по расслабленной руке Ван Чжи, лежащей на кровати тыльной стороной вниз. — Почему ты… — бормочет Тан Фань. Он разговаривает сам с собой, или, что точнее, с человеком, спящим в кровати. — Ты всегда думаешь, что должен делать всё в одиночку. Я мог бы быть здесь и… и… Помочь! — Как? — прямо спрашивает Цзя Куй, заставляя Тан Фаня вздрогнуть, будто тот забыл о других присутствующих в комнате, кроме себя и Ван Чжи. — Какая польза от посещения на день или час? — Тан Фань выглядит ошеломлённым, поэтому Цзя Куй смягчает голос. — Кроме того, Вы и сами могли заболеть, а он бы этого не хотел. Говоря это и наблюдая за отчаянным выражением лица Тан Фаня, Цзя Куй хочет спросить его, почему он так долго ждал, прежде чем снова приехать. Почему он не вернулся, когда Ван Чжи казалось, вздыхал каждый раз, едва его взгляд падал на окно, выходящее в сторону столицы? Цзя Куй знает почему: Хэтао — скучное место по сравнению со столицей. Там Тан Фань может служить Его Величеству в коридорах власти. Здесь же единственный способ выжить — это отказаться от этих амбиций, но и жить более свободно в качестве награды. Насколько Цзя Куй может видеть, Ван Чжи понимает это и не обижается на свою судьбу. Ощущение силы, опасности, волнения от пребывания в гуще событий было не так сложно отбросить, в отличии от других, более простых чувств и стремления к семье. Эти чувства следуют за тобой независимо от того, где ты находишься — за стенами Запретного города или за сотни миль от столицы. Независимо от того, где ты строишь свой дом, важно кто тебя окружает. Простая лачуга может быть величественной, как дворец, если ты живёшь в ней с правильными людьми. Тан Фань смотрит на Ван Чжи, и его рука движется сама по себе, пальцы крепко сжимают расслабленную ладонь. Он говорит что-то неслышное себе под нос, блуждая взглядом по лицу спящего. — Недостаточно быть здесь только тогда, когда случается бедствие, — тихо говорит Цзя Куй, заставляя Тан Фаня смотреть на него дикими, слишком яркими глазами. — Иногда приходится сидеть неподвижно в скучные времена между ними. На мгновение на лице Тан Фаня вспыхивает боль: — Я знаю. Он снова смотрит на Ван Чжи, подбородок жалко дрожит, а затем опускается лбом на кровать рядом с их соединенными руками. *** Лихорадка в конце концов утихает к вечеру следующего дня, и Ван Чжи медленно открывает глаза. Он пытается осмотреться и сориентироваться. — Тан Фань? — голос звучит слабо и смущённо. — Ты здесь? — Ван Чжи сонно моргает и озабоченно спрашивает. — С тобой все в порядке? — О, конечно, я в порядке. — Тан Фань отвечает с некоторым негодованием, хотя он не спал уже две ночи и, кажется, держится исключительно на нервной энергии. — Это ты — тот, кто был при смерти! — Просто… — Ван Чжи прищуривается, словно не совсем понимает, что происходит, и бормочет. — Почему ты плачешь? Тан Фань моргает и проворно проводит рукой по глазам, грубо вытирая слезы рукавом. — Неважно, — торопливо бросает он, краснея кончиками ушей, и возмущённо смотрит на Ван Чжи, а тот, в свою очередь, выглядит все более обеспокоенным и смущённым. — Жуньцин. В самом деле, в чём дело …? — Голос Ван Чжи затихает, когда Тан Фань прижимается лицом к его груди, пряча его в толстом одеяле. — Я бы хотел, чтобы ты меня так больше не пугал, — шепчет Тан Фань в ткань, и Ван Чжи выглядит так, будто определённо не знает, спит он или уже проснулся. Медленно Ван Чжи поднимает руку с кровати и осторожно кладет её сбоку от головы Тан Фаня, рядом с волосами. Это почти не прикосновение, но Тан Фань поворачивает к нему свое лицо и позволяет пальцам Ван Чжи провести по его щеке, обхватить её, сам в это время закрывая глаза. Ван Чжи просто молча смотрит на него. — Ты был очень, очень болен, — тихо, напряжённо шепчет Тан Фань, не открывая глаз. — Ты понятия не имеешь, на что это похоже. Если бы что-то случилось, что бы я делал тогда, а? Я думаю, тебе просто нравится мучить меня! Это то, что ты всегда делаешь, не так ли? Это то, как мы всегда оказываемся в таких ситуациях. — Да, должно быть, я заболел именно из-за тебя, — смеясь, говорит Ван Чжи. Он кашляет, морщась от боли, и жалобы Тан Фаня мгновенно превращаются в беспокойство. В течение следующих нескольких дней Тан Фань кружит вокруг, волнуется, уговаривает и ругает, в то время как Ван Чжи постепенно становится сильнее, а приступы кашля повторяются всё реже. Он снова ест, и на его лицо возвращается румянец, хотя ему всё ещё приходится оставаться в постели. Тан Фань зачитывает для него официальную переписку и даёт свои собственные рекомендации в дополнение к решениям Ван Чжи, и Ван Чжи принимает их с легкостью человека, который давно хотел их услышать. В течение нескольких дней кажется, что в комнаты, которые они занимают, вдохнули новую жизнь, энергию, которой раньше не хватало, чувство очевидного восторга от общества друг друга. — Это было не так уж и плохо, — говорит Тан Фань, протягивая Ван Чжи чашку горячего чая, чтобы он выпил перед сном. — Даже если ты заставил меня работать довольно нечестным путём. Я и представить не мог, сколько проблем может накопиться в приграничном городе. Полагаю, это потому, что стало меньше чиновников разбирающихся с прошениями. Если отсортировать их по приоритету… Закутанный в теплое одеяло, Ван Чжи потягивает лечебный чай, наблюдая, как Тан Фань расхаживает по комнате и рассказывает о том, как навести порядок. *** Как только Тан Фань уезжает в столицу, Цзя Куй без подсказки достаёт доску для вэйци. Ван Чжи, ещё не полностью выздоровевший, смотрит на доску, смотрит на Цзя Куя и самокритично качает головой. — Я действительно стал настолько предсказуемым, не так ли? — говорит он с грустной улыбкой. — Неужели это так страшно, что кто-то хорошо тебя знает? — спрашивает Цзя Куй. Когда Тан Фань прощался, Ван Чжи пошутил, улыбнулся и просил его не волноваться. Они всё ещё могут писать друг другу письма. Тан Фань сказал, что он нужен в столице, он бросил все незаконченные дела, когда отправился в Хэтао, и Ван Чжи, действительно, лучше не болеть снова, поскольку это слишком неудобно. Улыбка Ван Чжи после этих слов стала немного более искренней. Сейчас, столкнувшись с откровенным вопросом Цзя Куя, Ван Чжи только задумчиво смотрит вниз на доску для вэйци. *** Однажды Тан Фань появляется один, но с мешком одежды за спиной, и выглядит так, словно собирал вещи в спешке. — Что-то случилось? — Ван Чжи, конечно же, приглашает его в личные покои подальше от посторонних глаз. Цзя Куй стоит в тени и смотрит, как Тан Фань бросает мешок на пол к его ногам. Он бледный, с синяками под глазами и с недостаточно идеально причесанными волосами, но его глаза ясно горят, когда он пристально смотрит на Ван Чжи. — Императору не нравится, когда люди с ним спорят, — выдаёт Тан Фань очевидный факт. — Ты спорил с Императором?! — Ван Чжи распахивает глаза. Не совсем недоверчиво, нет, но определенно встревожено. — Ты меня знаешь. — Тан Фань пожимает плечами с этой знакомой возмутительно беспечной уверенностью. — Во всяком случае, теперь кажется, я не могу приблизится к столице ближе, чем на сто миль. Поэтому, естественно, я решил пожить у тебя, пока всё не уладится. — Кажется, он нервничает и не понимает, что ему делать дальше. Он всматривается в Ван Чжи, как будто ожидая отказа или, как минимум, выговора. Ван Чжи просто смотрит. Цзя Куй хорошо научился читать его за эти годы и никогда не видел Ван Чжи таким ошеломлённым. Его глаза рассчитывают, планируют, экстраполируют. Невозможно «уладить» это, не поговорив с Императором лично, чтобы изменить его мнение, а Ван Чжи потерял возможность сделать это с тех пор, как год назад его самого выслали. Тан Фань знает это. Что бы ни случилось в столице, он понял бы последствия своих действий. Тан Фань быстро теряет терпение. — Меня сослали из столицы! — кричит он, повторяя свои слова, и умоляюще смотрит на Ван Чжи. — Скажи уже что-нибудь! — Добро пожаловать… — тихо, потрясённо отвечает Ван Чжи. — Да, точно! — Взгляд Тан Фаня свободно встречаются с глазами Ван Чжи, и его губы изгибаются в ухмылке. — Что на ужин? *** Однажды Цзя Куй случайно входит и застаёт крайне личный момент, но ему удаётся тихо ускользнуть, не давая им знать, что он когда-либо был там. Они, избавленные от бесполезных переживаний, слишком увлечены друг другом, чтобы его заметить. В конце концов, изгнание — это состояние ума.