Псы не едят канареек

       Возбужденный шепоток прокатывается по рядам парт, стоит преподавателю встать со своего места со стопкой проверочных в руках. Конечно, первая в этом году контрольная вызывает у всех ажиотаж и предвкушение, многие рассчитывают на подачки из родительской руки за успех, а кто-то уже просто слишком вжился в роль идеального ребенка. Антону не нравится ни та, ни другая причина, он вжимается в стул и мнет манжеты пастельно-желтого пиджака: он уже знает, что написал эту проверочную плохо, поэтому даже не смотрит на сложенный вдвое бланк, который учительская ладонь кладет перед ним. — Вы можете лучше, Шастун. Постарайтесь в следующий раз, но пока что Вам придется переписать работу.       Антон отстраненно кивает, потом отворачивается к окну и сжимает зубы: шуршащие своими листами одноклассники смотрят на него со всех сторон, он чувствует эти колючие взгляды, насмешливые, надменные. Он уверен, что единственный из класса умудрился завалить эту проверочную, и уверен, что это повторится еще не раз за семестр. К выпускному классу он не то что не накопил достаточно мотивации для итогового рывка и поступления в лучший вуз, он потерял всю ту, что была у него раньше.       Из окна видно кусочек геометричного школьного двора и высокий глухой забор. Где-то за ним, за шапками густых еще акаций, небольшая дорога через частный сектор, потом несколько коттеджей и еще одна дорога, отделившая чуть более равный район от остальных. Отсюда заметны высокие серые хрущевки, безликие и дешевые, и пробел между их ровными рядами — школа.       Иногда Антону очень хотелось хотя бы подойти к этому зданию ближе, о том, чтобы попасть внутрь, он даже мечтать не мог. Его гложет любопытство: как это, когда ты бежишь в школу вместе с толпой одноклассников, когда толкаешься в шумных коридорах, когда все могут пообщаться на переменах о чем-то насущном и покричать друг на друга, когда учителя не кривят губы в недовольной гримасе, стоит тебе запнуться на характеристиках предпоследнего химического элемента из таблицы.       Антон оглядывается на свой класс, нехотя оторвавшись от странных мечтаний. Судя по довольному гулу, он угадал, после уроков остаться ему придется в гордом одиночестве, чтобы переписать работу. С ним наверняка поговорят о его способностях, напомнят о стараниях родителей, об имидже школы, о репутации класса и том, как важно стремиться к тому, чтобы быть лучшим. Антон не хочет быть лучшим. Антон устал и хочет поскорее оказаться в своей комнате.

***

      На парковке тихо и пусто. Антон не предупреждал, что задержится на час относительно своего обычного расписания, но уверен, что привычный черный мерседес ждет его там же, где и обычно. Он не торопится, перешагивает через одинокие желтоватые листочки, внимательно разглядывая их на гладком асфальте, и поднимает голову, уже подойдя к машине. Водитель вышел и ждет его, открыв дверь заднего пассажирского, и на его лице ни единой эмоции. Ему то ли действительно все равно, чем заниматься, пока ему платят такие деньги, то ли он не хочет высказывать свое недовольство, чтобы не лишиться теплого места. — Вы сегодня задержались, Антон, — парня передергивает от этой отвратительной вежливости. Все так лебезят перед ним, будто он королева английская, но на деле не испытывают ни капли уважения. Все испытывают уважение только к десятизначным числам годового дохода его отца, а в Антоне видят мостик и возможность до этих чисел дотянуться. — Все в порядке? Позвонить Вашему отцу? — Все в порядке. Нет. — Антон не собирается ничего объяснять мужчине, но тот и не ждет, только кивает и захлопывает за ним дверь. В салоне машины как всегда безукоризненно чисто и безукоризненно приятно — нужная температура, мягкая кожа сидений, ненавязчивый аромат чего-то, что нравится матери Антона. Она редко ездит конкретно на этой, потому что автопарк Шастунов позволяет им хоть каждый день выезжать каждому на разной, и машины не будут повторяться неделю точно, но на случай форс-мажоров каждый из автомобилей вылизан. Антон тычется лбом в тонированное окно и меланхолично спрашивает себя, кому вообще во время форс-мажоров будет не все равно, каким именно парфюмом пахнет в машине?       Мерседес выкатывается из частного сектора, и парень поднимает голову. Он не знает города, потому что его везде возят, передают с рук на руки разным учителям, репетиторам, когда нужно — улыбчивым врачам из частной клиники или консультантам бутиков, совсем изредка — чужой прислуге, если в доме праздник, а детей надо вывести в сад или проводить до их зала. Единственное, что он выучил наизусть — повороты и светофоры до секунд на своих ежедневных маршрутах. Вряд ли кому-то из обычных людей приходят в голову такие развлечения.       На улицах уже по-осеннему пыльно. Школьники разбредаются с уроков, взрослые торопятся на обеды, даже суетливые пенсионерки выползли на тротуары и куда-то идут. На светофоре Антон видит рядом старую и местами ржавую машину, где на переднем сидении девушка его возраста что-то эмоционально рассказывает водителю. Тот улыбается в ответ и выкидывает на дорогу окурок. Два подростка на переходе с гоготом толкаются и вьются вокруг девичьей пары, смущенно и нестарательно отмахивающейся от них. Пьяный мужчина на остановке падает с лавки, и тучная женщина замахивается на него сумкой.       Его репетитор по математике живет в частном доме (разве может быть иначе?) на другой стороне города, и в обед туда добираться особенно долго. Антон откидывается на сидении, закрывает лицо руками и бессильно выдыхает. Он не успел придумать оправдание своей неудаче в школе, а это не скроется от родителей — в электронном дневнике уже наверняка есть соответствующая запись, как и замечание о причине его задержки. Каждый его шаг становится известен отцу еще до того, как он занесет ногу. И если этот шаг — в сторону от заготовленного плана, намек на своеволие, попытка подорвать имидж семейства на сотую долю… Антон подтягивает ноги к себе и прячется в коленях. — Антон, мы на месте. Я приеду за Вами через два часа. Сообщите, пожалуйста, если закончите раньше, — машина останавливается в метре от кованых ворот. Вокруг снова привычный лоск и ни намека на хрущевки, битый асфальт, курящих подростков и пустые бутылки мимо мусорных баков. Антон не удостаивает водителя ответом, подхватывает рюкзак и выпрыгивает из машины раньше, чем ему успеют открыть дверь. В тишине салона отчетливо раздается: — Избалованный сучонок.       Антон слышит, что машина отъезжает только после того, как он оказывается за дверью на участок. В этом нет никакой заботы. В этом есть только недоверие и тотальный контроль.       Он замирает, прижав носком ботинка дверь так, чтобы она не закрылась до конца. Сердце вдруг заходится сильнее, стоит на секунду задуматься о том, что он может сейчас сделать. Он действительно может развернуться, убежать, забив на математику, на заваленный тест, на все многочисленные планы своего отца и затаенную ненависть своего водителя. Так просто — набраться смелости на один единственный шаг, который может изменить для него все.       Конечно, он уже думал о таком. Сложно не думать, когда живешь как в тюрьме. Наверное, многие бы не согласились, сказали бы Антону, что он просто с жиру бесится, что ему с рождения в жопу дуют и любой каприз исполняют. А все эти попытки бунтарства — от того, что он настоящей жизни не знает, не понимает, как там тяжело. Антон не уверен, что где-то может быть тяжелее, чем дома. Особенно в такие дни, как сегодня. А вот в том, что за его границами он хотя бы немного вдохнет свободу, он уверен процентов на восемьдесят.       Антон громко ойкает, когда из мыслей его вырывает приближающийся собачий лай. Огромный ретривер несется к нему по ровному газону, раскидывая в стороны уши и заливисто лая. Антон решает, что нелюбимая собака — знак вселенной, и быстро, неловко и ценой синяка на локте выбегает за дверь участка. С той стороны в железо скребутся когти, кто-то из женщин окликает собаку. Антон делает шаг назад, быстро отходя из-под камеры.       Еще есть шанс вернуться. Можно просто сказать, что он замешкался, потом его напугал пес — все знают, что он терпеть не может собак. Да, он просто напугался, не успел сообразить и случайно захлопнул дверь. Сейчас ему нужна минута, чтобы отдышаться, привести себя в порядок, и он готов пойти на занятие, да, ему же нужно готовиться к экзаменам, да и проверочную надо бы разобрать, мало ли дел…       Антон подхватывает сползший до локтя рюкзак и торопливо убегает в сторону, противоположную той, куда уехал его мерседес.

***

      Неожиданно оказывается, что на улице быстро темнеет. Антон с восторгом впитывает мрачные и грязные впечатления, проходя по одинаковым дворам, разглядывая веселых детей на старых площадках и квадраты пестрого белья, сохнущего на балконах. Он не помнит, как далеко ушел, и уже совсем потерялся в поворотах, потому что в сумерках все подъезды, все арки и футбольные поля выглядят абсолютно одинаково, а на фонари ему везет нечасто. Чем позже становится, тем больше ему попадается людей навстречу.       Антон засматривается на уставшие лица небритых мужчин, на мятые пакеты в руках женщин, на разбитые коленки детей. Он, наверное, неприлично долго залипает на прощающуюся у подъезда парочку, прислушивается к их тихому смеху, к сбитому от поцелуев дыханию, а потом находит в себе смелость проскользнуть за девушкой в ее дом. На лестнице темно, грязно, пахнет чем-то неприятным, а перила покосились, но Антон с удовольствием проходится до пятого этажа и обратно, спотыкаясь на разбитой плитке и пачкая руки о разодранную побелку на стенах.       Вечерний воздух холодный и вкусный, Антон идет по обочине небольшой дороги и вдыхает пыльный запах. Ему кажется, что он теперь — самый счастливый на свете человек, и рюкзак с перечерканным бланком самостоятельной и выключенным телефоном уже не так тянет, и даже голод почти незаметен, что говорить про прохладу — Шастуну она кажется приятнейшим бризом свободы. Он идет куда-то, куда не знает сам, считает проезжающие мимо машины и старается улыбаться не слишком уж откровенно, чтобы его не приняли за сумасшедшего.       Он увязывается за небольшой и очень веселой компанией и провожает их до самой остановки, где его накрывает осознание собственного безденежья. Но он быстро решает, что пешие прогулки полезны для здоровья, и сначала направляется в сторону примерно выбранного центра, но быстро разворачивается обратно. Знакомых у него полтора человека, но шансы наткнуться на них в людном месте куда выше, так что приходится снова свернуть во дворы.       Вообще, с непривычки у него уже болят ноги, сдавленные тесными ботинками, и чем дальше, тем чаще Антон останавливается, чтобы дать себе отдохнуть. Ему нравится сидеть на лавочках во дворе, слушать дерущихся котов и пересчитывать пальцами царапины на содранной краске. Никто не улыбается ему, один незнакомый парень даже плюет под ноги, но все это так необычно и так радует Шастуна, что тот почти готов воздеть руки к небу в мольбе послать ему еще больше приключений простой жизни, когда никто не юлит, когда единственные правила — скудная общественная мораль, а больше ты ничем не связан.       Постепенно из дворов пропадают лавочки, пропадают хилые клумбы и поразившие Антона произведения искусства — лебеди из покрышек. Фонари исчезают окончательно, приходится довольствоваться мутным светом из окон, и тогда парень замечает первые неудобства. Все-таки падать на щебенку больно, когда нога некстати подворачивается в незамеченной яме. Но порванные форменные брюки выглядят так, что Антон готов запищать: еще один попранный символ порядка и дисциплины приводит его в восторг.       Когда из-за поворота появляется несколько неустойчивых теней, Шастун сидит на поребрике, вытянув ноги, и лениво разглядывает пятна разномастных объявлений на стене ближайшего подъезда. Он даже не сразу замечает, что компания направляется к нему, а когда замечает, торопливо встает и отряхивается, чтобы быстренько отойти с их траектории. Приключения приключениями, но от мужчин исходит запах алкоголя и смутное ощущение опасности, а откровенно испытывать судьбу не хочется. — Э, шкет, стоять! — Антон замирает на месте, против воли повинуясь грубому мужскому окрику: по спине пробегают мурашки от властного тона, и, хотя подсознание активно кричит Беги!, он даже не думает сдвинуться. Парни одобрительно гогочут, подходя ближе. Антон за эти бесконечные секунды успевает прокрутить в голове все варианты дальнейших событий, и больше всего оказывается тех, где он заканчивает в морге. Шальная мысль о том, что не стоило убегать с занятия, проскальзывает искрой где-то на подкорке. — Закурить не найдется?       По Антону видно, что сигарет он в руках никогда не держал, дай бог вообще видел, но он не тупой — понимает, что повод прикопаться находится самый тривиальный, а потому даже усмехается, прежде чем обернуться и виновато развести руками. Он видит, как его разглядывают парни, видит, что они успевают прикладываться к бутылкам, и уже рассчитывает план побега (в неудобных ботинках и по ямам в раздолбанных дорогах), но его останавливает легшая на плечо рука. У рыжего парня, что его держит, раскосые пьяные глаза, тяжелое дыхание и почти сочувственная улыбка. Он кивает на бледную руку Шастуна, сжимающего лямку рюкзака — на запястье поблескивают отделкой часы. — Может, тогда время подскажешь, хотя бы?       И в момент, когда Антон с выдохом закатывает рукав, в лицо прилетает сильный удар. Хруст чего-то эхом разлетается по черепу, но даже осознать его не получается — почти сразу Шастун валится без чувств, открывая всего себя на растерзание голодной улюлюкающей компании.

***

— Малой, эй, слышишь меня? Ну, ну, давай, открой глаза, все нормально. Мы свои.       Голова гудит и отказывается обрабатывать информацию. Антон кое-как открывает глаза и тут же неприятно мычит — склонившийся к нему парень двоится и троится, и от его перемещений в поле зрения начинает мутить. Переносица горит, на лице чувствуется что-то липкое, почему-то напоминающее о больнице. Коснувшись пальцами собственных губ, Антон понимает, что это все — его кровь. По загривку пробегает холодок от мыслей о том, что он мог вот так вот задохнуться, пока лежал тут неизвестно сколько.       Вокруг него снова толпа, но теперь явно более трезвая и явно менее агрессивная. Отчасти все еще пугающая, потому что, насколько Антон может разглядеть, в ней по прежнему одни парни, и выглядят они устрашающе: темные куртки, суровые лица, у кого-то в руках даже биты и сумки с неизвестно чем. Почему они не забрали все, что осталось от Шастуна, а даже пытаются привести его в чувство — очень непонятно. Антон хмурится, жмурится, шипит и ойкает, но в итоге все-таки садится ровнее. Парень рядом одобрительно улыбается и поддерживает его, уместив руку где-то на спине. У него грустные голубые глаза и какие-то татуировки на шее. — Ты запомнил лица?       Антон вздрагивает, когда перед ним на колено опускается еще один парень. У этого глаза тоже голубые, и хочется удивиться, почему в криминальные компании (они же очевидно криминальная компания, да?) стали набирать таких красавчиков. От брюнета сильно пахнет табаком, он до сих пор в пальцах сжимает сигарету, но что-то подсказывает, что к нему бы гопники подходить не рискнули. — Я… Нет, кажется, не запомнил… Там один рыжий был, у него глаза косят, он меня и… — Антон запинается и ойкает, когда парень, сжав в зубах сигарету, вдруг тянется обеими руками к его лицу. Жмурится в ожидании боли, но аккуратные холодные пальцы почти нежно щупают пострадавший нос, а заодно челюсть и скулы. Антон открывает глаза и непроизвольно заглядывается на сосредоточенное лицо брюнета, находящееся слишком близко. — Он меня ударил. — Я понял. Нос вроде не сломал, но холодного тебе не помешало бы приложить. Серый, есть у нас чего? — Только пиво. Сойдет? — Да похуй, давай.       Антон жмурится снова, когда парень прикладывает к его лицу вынутую откуда-то из запасов холодную жестяную банку. Потом смущенно берет ее в свои руки, когда совсем рядом раздается замечание о том, что сидеть с ним здесь всю ночь никто не будет, можно и самому потрудиться. Курящий брюнет встает, а татуированный помогает подняться и Шастуну. Его слегка покачивает, но рука на спине держит более-менее устойчиво. — Ты бы не ходил здесь ночами один, а? Не местный? Далеко живешь? — Ты такая мамочка, Арс, — смеется парень, что держит Антона, а потом уворачивается от холостого замаха. Заметив, как дрогнул стоящий совсем рядом школьник, укоризненно цокает и качает головой. — Напугал ребенка, ну, он и так только что стресс пережил. — Завались. Так что, мелкий, урок усвоил? Нечего тут ночами бродить, опасно, — иронично приподняв бровь, названный Арсом щурится и разглядывает съежившегося под его взглядом парня. Потом забирает у кого-то из компании рюкзак и протягивает его Антону. — Скорее всего, ничего уже не осталось, но все равно.       Антон неловко благодарит, берет свободной рукой рюкзак и встряхивает его без особой надежды. Ненужные тетради на месте, но планшета и телефона уже нет, конечно. На запястье, откуда содрали часы, видимо, остались царапины, потому что это место саднит, и Шастун присаживается, чтобы найти в заднем кармане салфетки. Ему бы вытереть кровь с лица, замазать пятно на рубашке и привести себя в хоть сколько-то адекватный вид. Парни стоят молча и наблюдают за тем, как он неловко растирает по подбородку багровые следы. Смотреть на это жалобное зрелище первым не выдерживает Арс, перехватывает дернувшегося Антона за руку и поворачивает его на себя. — Как тебя зовут? — Протерев вспотевшую банку салфеткой, парень принимается оттирать кровь с носа все теми же аккуратными движениями. У него с Антоном ничего общего, они даже не знакомы, вон, ни о каком уважении или доверии и речи быть не может, но в этих жестах столько непривычной заботы, что несчастный побитый Шастун плавится, прикрыв ресницы, и с охотой подставляет лицо под манипуляции чужих рук. — Ну, чего пригрелся, птенчик, не слышишь меня?       Антон распахивает глаза от удивления неожиданным прозвищем, а Арс оказывается слишком близко, выдыхает в раскрытые губы горьковатый дым и с усмешкой отстраняется. Выкидывает куда-то в темноту испачканную салфетку, потом тушит сигарету и забирает потеплевшее пиво из слабой ладони подростка. Тут же открывает банку, сначала пьет сам, а потом предлагает и Шастуну. Тот мотает головой, слегка попятившись, пока не натыкается на ладонь брюнета с грустными глазами. — Я Антон, — вдруг отвечает невпопад, и по компании прокатывается гогот. Арс машет на нее рукой, кивает Антону за спину — Эд, иди — и парни рассасываются, расходятся куда-то по сторонам. Там в темноте загораются фары нескольких машин, облизывают силуэты стоящих на жухлом газоне пары мотоциклов. За один садится Эд, второй ожидаемо пустует. Арс снова наклоняется ближе, уложив ладонь на плечо в замаранном пиджаке. — А Вы… — На ты, птенчик, на ты. Для тебя Арс, а другим именам не верь, — парень смеется, но снова быстро становится серьезным. — С рыжим мы разберемся, но ты больше сюда не лезь. Нехуй тут таким маленьким и нежным делать. Усек? — Антон уже готов согласиться со всем, но тут брюнет подается ближе и наклоняется к самому уху за русыми кудрями, опаляя его дыханием. — И ты нас здесь не видел, понял? Ну, хороший мальчик, никому не рассказывай.       Антон заторможено кивает, а когда Арс отходит, провожает его спину тоскливым взглядом. Машины отъезжают, разгоняя тишину музыкой, рокочущие мотоциклы трогаются за ними, и вскоре во дворе снова становится тихо. Подросток медленно прикладывает ладонь к горячей щеке, еще какое-то время пялится на скрывшиеся за поворотом блики и тени, а потом вздыхает и пинает какой-то камушек под ногами. Без странной компании во дворе совсем неуютно и почти страшно, безлюдные арки и темные окна нагоняют какой-то инстинктивный дискомфорт, и Антон поскорее, как только может, ковыляет в сторону, куда уехали парни. Ну, там точно должна быть дорога для нормальных машин и байков, вряд ли там дебри, а где дорога, там всяко безопаснее, чем во дворе-колодце.       Он проходит несколько улиц, прежде чем упирается в переход со светофором. Дорога пустая, сигналы мигают предупреждающим желтым. Антон жмурится от внезапно размножившихся фонарей и плетется через дорогу, обняв себя за плечи. В голове сразу слишком много вопросов — почему ему помогли? Арс вызывал мурашки, потому что угрожающий? Отец изобьет его до смерти или только наполовину, решив пожалеть? Может, зря он не захлебнулся в крови из носа, пока лежал на дороге в чужом дворе?       На середине последней полосы перед Антоном взвизгивает покрышками черная ауди. Подросток шарахается в сторону, чертыхаясь, и немигающим взглядом смотрит, как водительская дверь открывается, будто в замедленной съемке. Отец скрипит зубами, сжимает руль до побеления костяшек и не говорит, а выплевывает: — В машину. Живо.