Catharsis

      Просыпаться для него – мучение ни чуть не меньшее, чем какая-нибудь пытка ледяной водой. Мерзнет каждый миллиметр кожи, внутри все трясется, как будто от страха, все активные процессы организм уже запустил, но он все еще пытается убедить себя, что нужно продолжить спать. Во что бы то ни стало, не делать ошибку и не открывать глаза, чтобы снова не очутиться в колючих световых путах реальности. В кровати почти хорошо: иллюзия покоя толщиной в одно пуховое одеяло, которым он накрывается с головой. Вцепливается в подушку, вжимается в нее крепче, цепляется, как за последнюю надежду на погружение обратно, в сон.       Он ненавидит утро. Каждую минуту после рассвета, потому что за окном начинается чья-то жизнь, полная каких-то милых мелочей, улыбок и смущенных смешков, амбиций и сумасбродных мечтаний. У него огонь в чужих глазах не вызывает ничего кроме раздражения, болезненной насмешливости, за которую он потом ненавидит себя с такой силой, что желал бы провалиться сквозь землю, как можно глубже. Туда, где не найдет никто, даже он сам.       Одеяло мешает дышать, делая воздух плотным, горячим почти до невыносимости. До такой степени, что даже самый глубокий вдох не способен насытить легкие нужной дозой кислорода. Он уверяет себя, что скорее умрет от духоты, чем встанет. Нет, все, что вне его постели – ловушка, и ничто не способно заманить его в нее снова.       Влажное пальто остервенело летит на заднее сидение. Нервным жестом продрогшей ладони он убирает с лица липкие, мокрые пряди, другой – похлопывает себя по карманам в поисках сигарет. Ливень бьет по крыше серебристого седана, кажется, только усиливаясь. Как называется это чувство, когда не можешь определиться, чего хочется больше: напиться вдребезги или все же подняться в ее квартиру и там, наконец, придушить? Ах, да. Дилемма.       С ней невозможно.       Буквально невыносимо.       Зажигалка поблескивает матовым светом на бамприсе, даже не заставляя себя искать, а вот сигареты, кажется, остались в пальто. Запуская руку в мокрый кашемир, он уже догадывается, что сегодня жизнь взялась выбесить его еще сильнее, потому что вместо сухой пачки, в пальцах у него оказывается отсыревший, смятый под тяжестью одежды картонный сверток. Испорчены. Как и вечер.       Сорок семь минут. Сорок семь минут он простоял у ее дома, напротив окон ее квартиры, так, чтобы она видела, что он ждет. Еще и дождь некстати начался, и машину он, как назло, оставил на парковке с обратной стороны многоэтажки, а зонт... О нем он совсем не подумал, слишком спешил, боясь опоздать.       Еще на прошлой неделе они договорились о встрече, утром она обещала быть готовой к шести, но ровно в половину седьмого, когда он уже к чертям собачьим промок под дождем, телефон глухо завибрировал, высвечивая на экране содержание сообщения: "В другой раз, сегодня никак."       Он никогда не знал настоящей любви и честно признавался в этом. Не знал банальной, такой, какую показывают в фильмах, чтоб бросится ради нее с крыши, чтоб собственную крышу срывало со всеми крепежами и конструкциями. Он видел только ее бледные призраки, жалкие подобия, не способные вместить в себе тягу и тела, и души. И очень боялся. Боялся, что вовсе умрет, так и не узнав, как заходится сердце от ее касаний, как щекочет нос запах ее волос, как приятно просыпаясь рядом с ней, не пытаться сбежать, пока она спит. Не столько смерти боялся, сколько боялся толком не пожить с этим чувством. Но встретив ее, понял, что киношная любовь настигла, оказавшись чем-то более странным, чем он предполагал. Чем-то явно нездоровым.       Он был зависим, с юных лет пристрастившийся к никотину, он знал, как это, когда внутри все дрожит, как во рту вяжет, как гребаная механика движений – зажатие фильтра между пальцев – доводит до исступления, лишая желания есть, пить и спать, сводя все к одному единственному "хочу". И этим болезненным желанием стала она.       Не будучи обделенным женским вниманием, он самонадеяно полагал, что, действуя по старой, проверенной годами схеме, он снова получит, что хочет. Но шипы у розы оказались длиннее, чем он думал, заставив усомниться: а не терновый ли куст перед ним? Бракованный розарий?       Но чем более недоступной она казалась, тем сильнее хотелось оказаться как можно ближе, пускай и больно напарываясь на препятствия, обжигаясь ее холодом, терзаясь нечитаемостью ее мыслей, возведенной в абсолют.       В комнате темно настолько, что определить время суток становится почти невозможно. Плотные шторы защищают так, что даже если в городе сейчас солнечно, яркому светилу его не побеспокоить. В его комнате ночь круглосуточно. Точно так же, как и в голове.       Пустота кажется вросшей в грудь, засасывающей в себя любую энергию, дыру. Тело ощущается непосильной ношей. Поэтому, лежать – лучший выход из возможных, пока тяжелые, густые тучи клубятся в его черепной коробке, поддергивая обычно живые глаза безжизненной дымкой.       Подозрение мутирует в осознание: он для нее игрушка. Ей нравится его третировать, нравится, когда он бегает за ней, словно цирковой пес за дрессировщицей, ее вводит в совершенный экстаз, когда его благородное желание жертвовать ради нее пляшет на грани с унизительным прислуживанием.       Она подпускает его ровно настолько, насколько считает нужным, чтобы удержать подле себя, даря крупицы, жалкие капли нежности, в ответ на океан, который мог бы пасть к ее ногам, стоило бы ей только позволить ему это сделать.       Ему одновременно до одури плохо и смертельно хорошо: быть с ней – реалистичная иллюзия счастья, но эта дистанция между ними заставляет его безмолвно выть, словно умирающего от жажды, не имеющего доступа к источнику пресной воды прямо перед ним.       Мозг вскипает от количества мыслей: почему? зачем играет так грязно? я нужен ей?       Привыкший вести в танце с другими, он понимает, что теперь не то что не ведет – волочится за ней по полу тряпичной куклой. Опускается все ниже и ниже, на самые колени.       В нем ведут бесполезную борьбу тревога и усталость. Ему бы с головой уйти в работу, чтоб сублимировать, перенаправить себя, утонуть в чем-то, но от одного желания силы не появляются. А противиться себе он больше не хочет. Насиловать собственную психику он больше не способен. Рассудок и так подводит его, в тишине, в пустой квартире, порождая какие-то мелькающие звуки или даже смутно знакомые голоса. Голос. Он уже несколько дней не выходил из дома, отказываясь видеть людей и солнечный свет. Он устал быть один. Но и компании даже близких друзей бы не вынес. Как бы не любил их. Как бы не хотел покинуть свой панцырь.       Подавленность парализовывала.       Темнота. Тишина. Вакуум.       Ничего.       За попытку поцеловать без спроса, проявив свое Я, он тут же получает затрещину – короткую, но колючую, такую, которая обычно приводит в чувство.       И на этом он и правда приходит в себя. Словно сошедшие с оси мозги встают на место.       Игра в одни ворота его не устраивает. "Великодушное" разрешение любить себя... Черт с ним. Ему нужна ответность. Ему нужно, чтобы его любили. В той же степени, что и он, на меньшее он впредь не согласен. Любовь – безвозмездная жертва, и он это твердо знает. Но когда даже в ответ на кровь и слезы богиня не изволит подать и знака в ответ на мольбы, человек теряет надежду, что можно что-то изменить. Теряет связь.       Он поднимает руки и делает шаг назад. Больше он не прикоснется к своей одержимости. Больше не впадет в этот дурман. Больше никогда не позволит дергать за ниточки.       Бракованным здесь оказался он, еще в самом начале, когда поверил в то, что она ему откроется. Со временем вся та предвзятость, с которой она смотрела на их отношения, должна была уйти, но... Когда мазохист и садист взаимодействуют, проигравший известен заранее.       – Прощай, – роняет он и, поворачиваясь спиной, уходит. Она смотрит сперва удивленно, затем, недоуменно, после, вовсе закрывает глаза. Смотреть на удаляющуюся фигуру становится странно... Трудно?       – Ты почему, зараза, трубку не берешь? Кто так делает?! – он ощущает на своем плече крепкую руку, и, сквозь толщу одеяла, слышит знакомый голос. – Прекрати делать вид, что ты помер, я вижу, как ты дышишь!       Рука тормошит его, и приходится разлепить глаза. Обеспокоенное и возмущенное выражение физиономии друга отрезвляло лучше разрыва какого-нибудь снаряда.       – Трое суток меня не было в городе, а тебя потеряли все. На звонки не отвечаешь, дверь не открываешь. Ты хоть собаку кормил? Так, а ну вставай. Вставай, кому говорят!       Он тащит его за руки, насильно усаживает на кровати. В голове у него мелькает, как еще в самом начале, когда они с ней только познакомились, он говорил, что связаться с ней – плохая затея. Как в воду глядел. Но сейчас молчит. Не упрекает, вопреки обычной своей привычке. И он ему благодарен. Молча, в вымученное поднятие уголков губ вкладывая все положительное, что вилось где-то на окраинах эмоционального спектра.       – Пациент скорее мертв, чем жив, да? - наконец спрашивает друг, чуть сбавив тон и присев на корточки перед ним.       – Можно и так сказать, – он вечно нервным жестом убирает растрепавшиеся волосы со лба и потягивается, разминая затекшее тело.       – Ну ничего, воскресим. Не впервой, – из рюкзака он достает невмеру яркий зеленый пакет, откуда выуживает... упакованный винил с надписью "Depeche Mode".       – Это...?       – Personal Jesus. Ты ведь хотел опробывать свой новый проигрыватель, но не знал, с чего начать. Я нашел, вот. Ты ведь их любишь.       В голове у него встрепенулась мысль о странном совпадении названия сингла и сложившейся ситуации. Он вдруг понял, что уже несколько секунд дышит полной грудью. И это похоже на жизнь. На глупый катарсис, расстояние до которого – протянутая другом рука, почти за шкирку тянущая на свет. И чем не любовь? Дружеская, какую хрена с два сыщешь, на самом-то деле.       – Ну, что ж... Rich and touch faith?       – Врубай.