One by one.

За столом царила напряженная тишина. В этом доме и раньше спокойствие не нарушалось, а теперь можно было расслышать только дыхание и позвякивание приборов, стукавшихся о тарелку. Никто не решался начать разговор — слишком многое произошло за очень короткое время, и опомнится до сих пор никто не успел. Джейд тщательно пережевывала мясо, словно пытаясь отвлечься. Руки ее немного подрагивали, стоило девочке взять в руку вилку или нож. Взгляд зеленых глаз был пустым, как будто из нее высосали душу, до последней капли. Отложив приборы в сторону, брюнетка встала. - Я не голодна, - быстро сказала она и покинула кухню прежде чем Роуз начала читать нотации. Где-то на втором этаже раздался хлопок закрывающейся двери — Джейд вновь заперлась в своей комнате, стараясь абстрагироваться от мира. Старшая Сестра недовольно поджала губы; было видно, что она еле-еле сдерживается от того, чтобы взвыть, ударить кулаком по столу и уйти. Глубоко вдохнув, Роуз положила в рот кусочек кабачка, стараясь не думать о том, что наверху, в полном одиночестве, рыдает ее младшая и любимая сестра. - Я пойду, - Дирк, отодвинув пустую тарелку от себя, направился к выходу. - Дирк... - Не начинай, Роуз, - раздраженно отмахнулся парень прежде чем покинул комнату. - Прошу, не начинай. Ступеньки противно скрипели, разрезая барабанные перепонки. Особняку было больше сорока лет, но никому и в голову не пришло, что его надо ремонтировать. Мать целыми днями пропадала на работе, как и отчим; отца у них не было — только Дирк и Роуз смутно помнили высокого, светлого человека с ясным взглядом и радостной улыбкой. Он исчез, когда Рокси — четвертому ребенку в семье — было три месяца. Дирк не знал, что именно случилось; все, что он помнил — это полный боли взгляд матери и плачущую Роуз. Тогда он последний раз видел плачущую Роуз. В последний раз видел ее эмоции. Через полгода появился отчим — низкорослый темненький мужчина, который постоянно матерился. Дейва он не любил особенно — трехлетний мальчик замкнулся в себе; а вместо футболок со «SBAHJ” его стали одевать в водолазки, скрывающие шрамы и синяки на руках. Несмотря на отвратительный характер отца, его дети — Джейд и Джон — получились на удивление добродушными (мать всегда говорила, что «темные» пошли в дедушку Джейка, унаследовав от него даже склонность к плохому зрению). В отличии от жестокой Роуз, они всегда могли кого-то утешить; и, в противовес холодному Дейву, не стеснялись плакать от горя или радости. А еще, «младшие» были на удивление сильно привязаны друг к другу. И сейчас, это обернулось против них. - Джейд? - Блондин осторожно постучал костяшками по двери. Сестра не ответила. Он открыл дверь и осторожно вошел в комнату. Девочка лежала на кровати, отвернувшись к стене. В помещении было на удивление душно и грязно — такое не было свойственно чистоплотной и любящей свежесть Джейд. Но в этот раз, в ее комнате царила разруха. Осторожно опустившись на угол кровати, Дирк погладил девочку по волосам; он был уверен, что сестра не спит. - Джейд, все будет в порядке, - он говорил это, не особо веря в собственные слова. Все было далеко не в порядке, и это видела даже одиннадцатилетняя девочка. Дирк искренне старался себя убедить — ради Джейд, ради Дейва и Рокси — но не получалось. Он был слишком благоразумен, как и Старшая Сестра. И благоразумие не раз ему аукалось — и в плохом, и в хорошем смысле. Девочка повернулась и подняла на Дирка некогда ярко-зеленые глаза. Она тряслась, кое-как стараясь не разрыдаться. - В порядке? Дирк, ты не идиот, ты знаешь, что все не в порядке! - Она уткнулась лицом в подушку, не в силах смотреть брату в глаза. - Джон мог просто задержаться у бабушки... Или пошел дождь, который размыл Тропу, - блондин лихорадочно придумывал оправдания — для себя, а не для Джейд. Несмотря на возраст, она была очень и очень умна, пожалуй, даже слишком. И ответа на свои глупые попытки успокоить ее Дирк так и не дождался. Вздохнув, он тяжело встал с постели, слыша, как умоляюще стонут пружины старой кровати. Погасив свет, парень закрыл дверь. Лестница вновь начала угрожающе сотрясаться, так и норовя проломиться под шагами тяжелого Дирка. Он не услышал, как Джейд прошептала в темноту: - Джон ненавидел бабушку Джейн... И всю неделю, пока его не было, не было ни одного дождя...

***

- This'll hurt you worse than me. I'm weak, seven days, I'm weak, - приятный голос Мэрлина Мэнсона (вся семья, кроме Дейва, считала его песни отвратительными — кто-то говорил это прямо, кто-то просто уходил, стоило парню врубить "No reflection") вливался в мозг, унося блондина далеко, подальше из этого особняка. Усевшись на краешек ванны, Эгберт закатал рукава красной кофты. Белая, «молочная» кожа была покрыта старыми шрамами, словно невидимым узором, вышитым гнилыми нитками. Какие-то ему нанес пьяный отчим, какие-то — парни из старшего класса. А другие он сделал сам. Лезвие было серебристым; кожа — белой; а кровь... такого прекрасного цвета Дейв и представить не мог. Яркие и в тоже время темноватые капли гипнотизировали его, как змеиный взгляд. Выдохнув, блодин поднес лезвие бритвы к запястью. В первый раз он порезал себя, когда забыл о дне рождения Рокси. Потом были тысячи причин: «неуд.» в школе, грубое слово, брошенное Джейд или Джону... А теперь — исчезновение Джона. И он был в нем виноват больше, чем кто-либо. «Громкий звонок с нижнего этажа оповестил семью об очередном собрании, устроенным Роуз. Отложив ноутбук в сторону, Дейв направился в гостиную (он не хотел идти, но никто и не спрашивал; у Старшей Сестры было слишком много власти и умения убеждать. Дирк был единственным, кто не слушал Роуз — но она, как ни странно, и не пыталась его заставить). - Мама звонила, - все присутствующие мигом помрачнели. Их мать пропадала на работе месяцами, не давая о себе знать, и никогда не звонила, чтобы узнать о самочувствии детей. - Надо отнести продукты и лекарства бабушке Джейн. - Почему бы бабуле не переехать к нам? - Раздраженно спросила Рокси. Обычно веселая, теперь она осторвенело кусала нижнюю губу — предпоследняя стадия злости блондинки. - Или хотя бы не перебраться поближе? Я ношу ей продукты уже гребанных семь лет, мне это надоело, - и, прежде чем Роуз успела начать что-то говорить, Рокси пулей вылетела из комнаты, оставив на спинке стула свой розовый шарф. Вздохнув, Старшая Сестра продолжила: - Кто хочет пойти к бабушке? Я была в позапрошлый раз, так что на меня не надейтесь, - ответом было затяжное молчание. Наконец, Дирк встал. - Джейд не пойдет — у нее простуда, - только сейчас все заметили, что стул брюнетки пустует. - Я ходил в прошлый раз; Рокси, судя по всему, тоже не горит желанием, - повернувшись, парень уставился на младших братьев. - Дейв, имей совесть, иди... - Никуда я не пойду, - отрезал подросток, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула. Дирку не надо было видеть красных глаз брата, спрятанных за очками, чтобы понять, какое презрение Дейв испытывает. - Сами занимайтесь этим дерьмом. - Дейв, - прикрикнула на него Роуз. - Ты возьмешь сумку, положишь туда жаркое и лекарства, и, по тропе, пойдешь к бабушке Джейн, ясно тебе? Быстро одевайся, и помни, что нам говорили — в лес не сворачивать, - брат посмотрел на сестру с такой ненавистью, что, будь это кто-то другой, а не Роуз, он бы сгорел заживо. - Воу, ребят, - подал голос притихший Джон. - Я, конечно, не фанат бабули, но если никто не хочет, - вздохнув, мальчик встал с пола. - Роуз, запихнешь мне еду в сумку, пока я одеваюсь? - Кивнув, девушка удалилась на кухню, давая понять, что разговор окончен. Дирк тоже поспешил уйти, на прощание бросив Дейву презрительный взор. - Спасибо, бро, - словно нехотя пробурчал блондин младшему брату. - Ты мне жизнь спас. - Должен будешь, бро, - подмигнул ему Джон, и, поправив огромные квадратные очки, отправился одеваться. Тогда они и думать не могли о том, что видели Джона последний раз». Стиснув зубы, Дейв с силой надавил на лезвие. Боль пронзает руку; главное — не перерезать сухожилия. Сглотнув, парень судорожно начал шариться в полутьме, пытаясь отыскать бинт. Кое-как замотав — на первое время сойдет — парень убрал лезвие в карман. Было бы очень неприятно, если бы Роуз узнала о том, что он делает — тогда, из «законопослушного гражданина», Дэвид Эгберт превратится в «почетного шизофреника городской психбольницы». *** Роуз сидела на кухне, сжимая в руках кружку с какао. В лунном свете ее кожа казалась несколько синеватой, а синяки под глазами добавляли шарма. Девушка не спала уже четыре дня; каждую ночь, она сидела у окна, надеясь хоть на что-то. Роуз не была глупа; она прекрасно понимала, что все очень плохо. И не только из-за Джона. Запасы алкоголя из наглухо запертого шкафа стали пропадать; точно так же, как и бритвенные станки. Она не могла контролировать абсолютно все, а никто не хотел ей помогать. Она привыкла к этому положению... А какое у нее было положение? Блондинка делала гораздо больше, чем какая-либо другая девятнадцатилетняя девушка. Следить за домом, двумя сестрами и тремя братьями, готовить, считать деньги — всему этому старший ребенок Эгбертов научилась слишком рано. - Чего не спишь? - Девушка повернулась — в дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Дирк. Даже за ним (казалось, семнадцатилетним парнем) нужен был глаз. - Бессонница, - ответила Роуз. - Что ты хотел? - Парень медленно подошел к сестре. - Нам надо об этом рассказать, - именно то, что она, рано или поздно, ожидала услышать. И уже подготовила ответ. - Не сейчас, - утомленно ответила Роуз. Тяжелые руки легли ей на плечи и с силой развернули к себе. - Роуз, Джона нет уже несколько дней, - яростно шептал Дирк, стараясь не переходить на крик. - Ты... - Дирк, с ним все будет хорошо, - интересно, а верила ли в это сама Роуз? Она знала только, что должна исполнять наказ матери, клином вбитый в голову с рождения: «Не спрашивай, не говори». - А ты знаешь, что будет, если все узнают о том, что в старом доме живут шестеро детей, и заметь — среди них только одна достигла восемнадцати лет — и не имеют официального опекуна, - пальцы, до хруста давящие на плечи, дрогнули и медленно разжались. Не сказав ни слова в ответ, Дирк тихо ушел в свою комнату. В этот раз победила Роуз. Но не Пирровой была ли эта победа?

***

" - Не пускай ты волка в постель свою, - весело напевал Джон Эгберт, приближаясь к заветной тропинке. Каждый поход к нелюбимой бабушке — это приключение, которое было способно разрушить скуку дней. - Как съел он душу, съест голову твою, - старая колыбельная, которую ему, Джейд и Рокси напевала Роуз, была слишком мрачной; то есть, как нельзя подходящей для этого леса. Джона всегда забавляло то, что тропа была светлой, а чаща по ее сторонам — темным. Словно стык двух миров. Громкое карканье раздалось откуда-то сбоку. Старый ворон пристально вглядывался в мальчика своими глазками-бусинами. Опустив сумку на землю, брюнет осторожно подкрался к птице... Но — неудача; злобно каркнув, ворон отлетел подальше... прямо в лес. Брюнет не знал, что делать. Он носил бабушке еду с шести лет, и, когда пошел в чащу первый раз, ему строго-настрого наказали: не сходить с тропы. Роуз говорила, что в лесу можно запросто потеряться; Дейв пугал сказками о страшном сером волке, лязгающем зубами и поджидающими зазевавшегося путника. Только Дирк, к которого он спросил — почему, не ответил; блондин открыл было рот, собираясь сказать, но тут же закрыл и ограничился простым «так надо». Джон не был дураком и понимал, что старший брат знает куда больше, чем говорит, но поинтересоваться вновь не решился. Любопытство, наконец, одержало победу. «В конце концов, - размышлял мальчик, углубляясь в лес, - он, верно, не такой и большой — куда-нибудь да выйду». С такими думами, Джон побежал в лес — ведь там должно быть столько интересных мест! - Эй, ворон, подожди! - Мальчик бросился вдогонку, весело смеясь. Ему не было страшно — в конце концов, о том, что он нарушил запрет никто не узнает. Роуз не пускала его гулять; так почему бы не воспользоваться такой удачей?» Одинокая сумка так и осталась лежать на светлой, залитой солнцем тропинке, дожидаясь своего хозяина. И она его так и не дождалась.