накрытый стаканом паук.

Глухие басы всё еще долбят по барабанным перепонкам, пока юноша целенаправленно изображает летаргический сон, дабы не мешать подруге целомудренно целоваться со своей дамой сердца и не стесняться под стеклянным разочарованным взглядом: Скарамучча не любит игру на публику, во-первых, и не понимает проявление отношений через физический контакт под взглядами, во-вторых. Не то, чтобы здесь был кто-то кроме них троих, но алкоголь не клонит его в депрессию и не заставляет считать себя пустым местом. Проявлением вежливости можно было бы считать ретирование куда подальше от нежной девичьей влюблённости, но это угроза освободить место для кого-то другого в этом кресле, повод подвергнуть девушек неприятной компании или еще чего-то. — Не чувствуешь себя лишним? Баладир тяжело вздыхает и даже не поднимает век, узнав отвратительного рыжего идиота по голосу. — Тебе что-то нужно? Не видишь, я занят. — Да брось, если я продолжу говорить так же тихо, меня и не заметят. — Аякс действительно шепчет над ухом, все ещё оставаясь абсолютно прозрачным для подруг, иначе одна из наверняка бы поздоровалась в виду вежливости и отсутствия неприязни ко всем рыжим. — Не хочешь познакомить меня со своей семьёй? Скарамучча замирает и напрягается всем телом, сдерживая нервный смешок и желание спрятаться от внезапной компании и неуместного вопроса: для всех он абсолютный сирота без единого живого родственника, и таким хочется оставаться и дальше, хотя Чайлд с его-то семьёй и связями наверняка мог бы что-то и узнать. — Это ты так сообщил мне о намерении совершить суицид? Я буду только рад. Чайлд неоднозначно выдохнул и улыбнулся прям в ухо, наверняка виновато и стыдливо одновременно — шутил, догадался юноша. — Фишль, смотри кто пришёл. — Мгновенно меняет настроение разговора Баладир, предварительно отодвинувшись немного в сторону. — Уверен, его выгнали отовсюду за тупые шутки. Аякс усаживается рядом, на широкий подлокотник, улыбается предположительно очаровательно во все тридцать два белых зуба и качает головой. — Аякс, здравствуй, много о тебе слышала от него. — От Скарамуччи, стало быть, ну и вовсе необязательно было сообщать об этом. — В основном всё хорошее, не переживай, мы все тебя очень любим. — Как видишь, врёт она просто чудесно. Мона выглядит смущенной, будто ей совсем некомфортно и неловко здесь без возможности вставить слово и понять, о чем идёт речь. Оттого и отмалчивается, позволяя себе лишь осматривать всех и выступать в роли наблюдателя. Изредка изящная рука тянется за коктейлем, сжимает терпеливо колено Эмми и тянется к собственным хвостикам, накручивая концы на палец. — Вообще-то я сам сбежал от близнецов. Близнецы? Итэр и Люмин, значит. Не очень-то и приятная пара, Скарамучча не хотел бы примагнитить их сюда, в условную зону комфорта, и наблюдать падение хорошей атмосферы их коллектива. — Беги дальше, Аякс, мы им тут будем не рады. — Вступается наконец Эмми и выглядит идентично: вот-вот разозлится, проткнет Чайлда ногтями и выкинет условно за борт. — Не хватало еще привлечь их внимание с помощью тебя. Близнецы, если честно, неприязнь вызывали исключительно в трио Моны-Фишль-Скарамуччи (убийственная компания, стоит уточнить, дорогу лучше не перебегать даже в теории), и если где-то за пределами этой адской жаровни их репутация могла достигать невиданных положительных высот, то здесь в сторону двух блонд только плюются и презрительно морщат носы. Ничего такого не случилось в жизни Эмми и Баладира, ничего критичного и криминального, просто был у них общий знакомый, чью жизнь эти двое оперативно испортили. Скарамучча об этом как раз вспоминал, будучи на грани решения в сторону отказа идти на эту вечеринку. — Они же к вам не станут лезть, правда? Я не хочу оставаться наедине с бесами. А кто хочет? Только ссору плодить на пустом месте из-за навязчивости и критической настойчивости вопреки отказам и просьбам испариться в ту же секунду. — Скарамучча, пожалуйста, мы ведь с тобой такие хорошие друзья. — Продолжает Тарталья скулить над ухом, словно комар в ночи, и вот бы счастье его прихлопнуть, да ладони не хватит на эту громилу. — Что они от тебя хотят? — Мона наконец решила вставить свои пять копеек в определенно напряженный разговор. — Не просто так ты умоляешь его тебе помочь. Тарталья открывает рот, хмурится и молчит секунд десять, пытаясь, видимо, подобрать слова, чтобы правильно преподнести информацию для неподготовленной к таким сюжетным поворотам публике; моргает быстро-быстро, переводит вопросительный взгляд на Скарамуччу, ища позволения, словно послушная собачка на цепи. Скарамучча, в свою очередь, на него даже не смотрит, оставляя бешеного пса без присмотра, не отдавая ни единого приказа. — Если быть откровенным, — губа Аякса сейчас лопнет под давлением зубов, — они уже неделю пытаются уговорить меня переспать с ними двумя. Теперь Скарамучча вскидывается на него удивлённым взором, заодно и Фишль, и сама Мегистус: в три пары сверлят улыбающегося рыжего идиота, передавая всем своим эмоциональным спектром недоумение. — У них явно нет вкуса. — Или тактичности, потому что это бред, какой смысл продолжать пытаться уломать после отказа? Близнецы действительно пришибленные товарищи, ради всего святого, каждый, кто с ними свяжется, попадёт в какую-то кошмарную жуть, и участок полиции был бы цветочком на этой поляне аморальщины. Было слышно даже насчёт порции наркотиков прямо у них в квартире, а на совести этого дуэта не одна душа доверчивого первокурсника. — Прям в лоб предлагают? — Их даже толпа вокруг не смущает. Мона смеётся удивленно и переводит взгляд на девушку, пытаясь отследить реакцию и увидеть эмоции на любимом лице, однако натыкается только на озлобленный взгляд, обращенный, кажется, к Чайлду. Неужели это её так разозлило? Тарталья это замечает мгновенно: меняется в лице, умолкает и медленно, отрицательно мотает головой: — Они же не? Баладир громко цыкает языком и закатывает глаза, потому что в очередной раз оказался прав, стоило сразу выгнать идиотского Чайлда подальше от них, пнуть под зад и еще мат в спину кинуть, пресекая любую попытку прибиться обратно. — На кой хер ты сюда приполз вообще. — Шипит он, озвучивая абсолютно все свои возмущения одной единой фразой, тянется вперёд, отбирает у Моны почти полный бокал какой-то алкогольной мешанины, мгновенно опрокидывая в себя всё содержимое залпом. — Идут сюда. — Подтверждает Фишль, и Мона понимает, что её агрессия была направлена не к Чайлду, а к тем, кто был у него за спиной. — Скарамучча прав. Ты испортил нам вечер. У Скарамуччи голова разрывается от пульсирующей боли и глухой ярости где-то в недрах, едва заметной, но ужасно противной — стоит поддеть пальцем и польется ядовитой рекой, затопит, потянет на дно и убьёт без раздумий. Аякс наверняка даже не испытывает чувства вины после содеянного и им придётся стирать клыки о шею Итэра и Люмин по его вине, по его вине придется терпеть компанию и сальные шутки, наблюдать мерзкие попытки затащить рыжего идиота в постель и лучше бы они уже отымели его в каком-нибудь грязном туалете — пользы больше, хоть заткнётся на пару дней от эмоций после пережитого и подумает о том, что эти два извращенца постоянно сливают таких пластилиновых в сеть без намёка на совесть. — Чайлд, куда же ты от нас сбежал? — Елейно тянет Люмин, кладёт ладонь на юношеское плечо и только мгновением позже замечает всех остальных, сглатывая и растягиваясь в улыбке. Скарамучча думает, что Фишль сейчас сожрёт его взглядом. — Надо же, сколько нам чести, — начинает он, смещаясь в кресле так, чтобы разместиться в нём боком с возможностью лицезреть каждого здесь, в том числе и новоприбывших ни разу сюда не приглашенных, — давно не виделись. Чем обязаны? Блондинка теряется на мгновение в сладком лицемерном голосе, криво усмехается и тянет брата за собой на второй диван, расположенный подле Фишль, складывает руки на коленях послушной девочкой и с ангельским выражением лица обводит взором каждого, разумеется, останавливаясь на Тарталье. — Так это твои друзья, милый? Мона вздыхает и тянется к руке Эмми, чтобы переплести пальцы, сжать в собственных и успокаивающе пригладить тыльную сторону ладони: её воля, она сейчас же увела бы свою девушку подальше от назревающего конфликта, но Фишль не оставит Скарамуччу одного здесь, наверняка не позволит ему разыграться собственной агрессией. Баладир выглядит двуличным и азартным к острой социальности, но это всегда идёт во вред, как бы там ни было, не стоит позволять кому-то вроде него заиграться с ядом. — Соскучился, не стоит отвлекать меня. — Аякс не изменяет себе и улыбается привычно ослепительно, не оставляя сомнений на правдивость каждого слова. — Не могла бы ты оставить нас наедине? — Не могла бы. — Итэр защищает сестру от падения в грязь лицом? Какое благородство, не стоило им приходить сюда вовсе. — Мы просто поговорим немного, вы же не против? А потом, если ты будешь свободен, Чайлд, пригласим тебя выпить. Фишль смотрит на Скарамуччу с недовольством, агрессией и спокойствием одновременно, следом утыкаясь в телефон с дамой на пару, так сказать, оставила всё на несчастного друга. — Не получится, у меня уже есть дела на этот вечер. Скарамучча подпирает щеку ладонью и следит за лицом Аякса безо всякого интереса, в основном цепляясь за его черты, а не за невербальные навыки общаться. У Аякса шрам у губы ужасно некрасивый, стоило бы его свести, дабы не позориться и не уродовать и без того мерзкое лицо. Тарталья переводит взгляд на Баладира, а после — на его свободную руку, незаметно качнув головой и умоляюще поджав губы. Ей-богу, сплошной идиотизм. — Не сочтите за грубость, милейшие, но Аякс мой личный щенок и только я решаю, куда и когда ему можно идти. — Юноша тянет всё это нараспев, всё же опуская ладонь на колено Чайлда и одаривая при том близнецов тяжелым нечитаемым взглядом. Если уж его попросили о чем-то невероятно глупом, почему бы не загнать самого рыжего в тупик, придумать абсурдную легенду и опозорить. — Тебе ведь слово не давали, правда? Будь хорошим мальчиком. Тарталья алеет кончиками ушей, вероятно, от стыда за этот концерт, и послушно опускает голову, сохраняя картину правдивой и слаженной, без дырок в «сюжете», иначе всё провалилось бы в ту же секунду, а его соседу наверняка захочется повеселиться и принизить его окончательно, загнать под землю, похоронить заживо и даже не потратиться на драматичную эпитафию. Скарамучча всегда был таким: сумбурным, ядовитым и опасным — обратиться к нему за помощью и есть совершить самую ужасную ошибку в своей жизни, однако выбора не оставалось и сейчас Чайлда захлестнула расплата за свою неосторожность и необдуманность. Он снова концентрируется всем естеством на чужой руке, вздрагивает (заметно для одного лишь Баладира) и действительно чувствует себя покорной псиной на поводке. Люмин переглядывается с братом и растеряно моргает, безмолвно открывает рот и даже отпускает смешок.

Попалась.

— Как удачно мы заглянули в клуб по интересам, поделитесь подробностями ваших ролевых игр? Эмми откладывает телефон в сторону и откидывается назад, на спинку дивана, привлекая к себе внимание смехом. — Прости, Люмин, помешала? Не хотела отвлекать тебя от моего друга, но можно вопрос? Тебе что, никто не дает? Пользуешься своим братом, чтобы привлечь внимание? Или, может быть, так отчаялась, что с ним и постель делишь? Скарамучча восхищенно свистит. — Может быть, поищешь кого-то среди первокурсников? Они-то более доверчивые, тебе ли не знать. Люмин возмущенно вскидывается подбородком — вот-вот готова возразить и оскорбиться, но Итэр цепляет ее под локоть и настойчиво тянет за собой, подальше от компании «этих конченых». Скарамучча сверкает ядовитой ухмылкой вслед, презрительно скидывает с себя и Чайлда и свои руки с него, встряхивая кистью куда-то в сторону. На самом деле, подобные препирания ужасно поднимают настроение, так что теперь Баладиру не придётся скучать и умирать от желания сбежать поскорее, а вполне можно насладиться тусовкой, расслабиться в очень даже комфортном кресле и одарить Фишль любовным взглядом. — Не слишком грубо? — Мегистус фырчит куда-то в ухо тихо-тихо, целует кожу за ним и вопреки сказанному восхищенно улыбается. — Такая боевая. Эмми улыбается и тянет девушку ближе к себе за талию, гладит пальцами под рёбрами и исключительно ласково царапает сквозь одежду — играется. — Таковы меры безопасности. Скарамучча щелкает пальцами для привлечения внимания: — Видала, какая мамочка тебе попалась, хвостик? От сердца оторвал. Тарталья стекает с подлокотника и вытягивается во весь рост, выглядит виноватой жижей и мнётся на месте, будто бы ждёт момента, чтобы рухнуть тотчас на колени и молить прощения лбом в пол. Скарамучча хочет насладиться этим зрелищем вдоволь, а Фишль явно не откажет себе в удовольствии понаблюдать за клоунадой. — Давайте я принесу вам выпить. — Голос Аякса звучит как сплошное сожаление и вина, хотя он наверняка не испытывает ничего из этого, попросту не умея признавать собственные ошибки и нормально извиняться за предоставленные неудобства (в лице себя). Как только Тарталья пропадает из поля зрения, «золотое трио» с облегчением выдыхает и расслабляется, избавившись от групповой удавки на шее. Эмми чувствует себя обессиленной после всего этого, испытывает острую потребность в восстановлении ресурсов и именно поэтому ложится головой на девичьи колени и устало закрывает глаза. Мона сразу же опускает ладонь на макушку, пропускает сквозь пальцы пряди волос и мягко массирует кожу головы, время от времени соскальзывая к вискам и следом проходясь подушечками пальцев вдоль острых скул. Баладир трёт лицо ладонями, поднимается на ноги и оглядывается: ищет не то спасения, не то свободную точку на длинном балконе, чтобы на радостях скинуться на асфальт и поставить жирную точку на всём этом. Рациональным и приемлемым оказывается лишь потребность в поиске курящего человека и первым, что замечает юноша, оказывается огонёк где-то в самом углу, тёмном и неприметном. Решение принято. Скарамучча уверенно делает шаг к теоретически знакомому курильщику (или курильщице?), шутливо склоняет голову в поклоне и только потом во мраке и тени узнает Сяо. Сяо, между прочим, в следующем году закончит университет и наконец сбежит из этой помойки под крыло своего заботливого богатого «папочки». Хотя, зная самого Сяо, обеспечивать себя он не позволит из вредности и принципов, если сам задницу не порвет для достижения стабильного дохода и высокой прибыли на карту. — Поделишься? — Скарамучча интересуется из вежливости, но пачка ему уже заранее протянута, будто Алатус знает, ради чего сюда можно было притащиться с крайне взъерошенным видом. — Я подкурю. Скарамучча делает шаг вперёд, жмётся сигаретой к сигарете и втягивает дым глубоким вдохом, позволяя табаку разжечься и задымиться тонким витком в воздухе. Что бы он тут делал, не реши чудо-программист выкурить парочку сигарет на свежем воздухе. — Ты что, один сюда притащился? Сяо вздыхает и отрицательно мотает головой, параллельно с тем поглядывая вниз, к входу в дом, будто бы ожидая вызванное такси или приглашенного компаньона. — За Кэйей попросили присмотреть, чтобы не обдолбался здесь вместе со своими друзьями. — Сяо выглядит нездорово уставшим: темные круги под глазами уже стали родным началом, ресницы и веки то и дело подрагивают из-за напряжения, а пальцы, цепляющиеся за сигарету, так и норовят её выронить. Кэйя, вроде как, взрослый мальчик, так с чего бы максимально задолбавшемуся парню следить за чьим-то сводным братом. Баладир пытается отследить траекторию взора и замечает огни мотоцикла, самого всадника этой железяки и секундой позже высокий красный хвост — Дилюк, значит, вот кто виновен в этом предсмертном торжестве. — Давай проведу. — Помощь была предложена исключительно из степени безграничного уважения к самому Сяо и самую малость к его партнёру, да и благодарность за единственную найденную здесь сигарету тоже стоило бы проявить в качестве руки поддержки. Скарамучча знает, что в 99% услышит отказ и нежелание быть грузом для кого-то, потому что Алатус очень закрытый к таким вещам человек, и лишь один Дилюк сумел всецело обуздать его вредность, отсутствие навыков в принятие подмоги со стороны и принципиальность. — Не отказывайся, просто скину тебя в руки Рагнавиндра и уйду. Сяо обречённо смотрит на полную людей гостиную и, сгорбившись, утыкается лбом в скрещенные руки. — Голова болит ужасно. — Закрываешь уши и бежим к выходу. — Предложение на взрослое и обдуманное не похоже, но что им, двоим потерявшимся в социуме, остаётся делать, как не заниматься идиотизмом? Возразить парню нечего: время стремится к глубокому вечеру, Дилюк уже наверняка поднимается сюда, чтобы забрать его и отвезти домой, а Скарамучча в своих стремлениях заработать плюс сто к карме выглядит надёжным человеком. Казалось бы, нет причин отказываться вовсе, а Сяо и не станет — кивает медленно, но утвердительно. С места никто не сдвигается, оба докуривают сигареты вплоть до фильтра. Ситуация ощущается, словно кадр с затонувшим этажом из «Титаника»: ноги горят приливом крови от желания сбежать как можно скорее, но для этого нужно кинуться в ледяную воду решительным грузом. Главное потом не всплыть и не вписаться в перечень погибших. Скарамучча бегло вскидывается взглядом, ищет пепельницу или хотя бы что-то на неё похожее, но приходиться скинуть оба окурка в чей-то бездумно оставленный бокал, уж всяко лучше, чем скидывать бычки с балкона, всё таки забота об окружающей среде. Фишль и Мона их не замечают, а Сяо смотрит на юношу с боевой готовностью, зажимает руками голову с двух сторон поверх ушей и глубоко вдыхает в ожидании забега через толпу. Скарамучча на пальцах отсчитывает от трёх до одного, бедром распахивает дверь и тащит Алатуса за собой, за цепь на штанах, за сами штаны и даже за футболку: лишь бы не потерялся среди всех этих тел. Дальше — сложнее, нужно всего лишь вцепиться в ручку ладонью и оттолкнуть от себя, но Баладир неосторожно наваливается на дверь всем своим весом, давит грудью, но распахивает размашисто, вытаскивает попутчика из недр апартаментов и тотчас захлопывает пучину условного веселья. Столкновение взглядами с Дилюком оказывается невероятным везением, потому что выглядит он просто невероятно: перчатки без пальцев, свободные штаны и обтягивающая торс черная футболка. Вот же Сяо отхватил себе красавца на мотоцикле, ей-богу, повезло так повезло (на экономическом остались ещё такие красавцы? Нужно присмотреться). — Сяо. Голос Рагнавиндра он услышал даже с плотно прижатыми к голове ладонями, вскинулся тёплым и внимательным взглядом, сделал несколько шагов вперёд и неуверенно протянул руки. Кажется, испытывал неловкость за то, что не смог выполнить просьбу без конфуза и личных причин. Думает-думает-думает и остается в тени, а в итоге страдает больше всех и расхлёбывает это перманентно в одиночку в каком-нибудь нелюдимом углу, вдали от лишних пар глаз, избегая чьего-либо присутствия и тактильного контакта. Потому что не любит, не хочет, вероятно, даже боится сделать что-то не так, ошибиться и причинить лишь вред или дискомфорт своими поступками. Хотя никто не стал бы винить его(!), человека, который едва ли не все делает идеально из-за сплошного перфекционизма. Сяо всего лишь ранимый человек, который даже перед своим близким человеком чувствует стыд за то, каким он является. — Что случилось? — Дилюк осторожно обхватывает его запястья ладонями, разглаживает кожу большими пальцами и с явным беспокойством заглядывает в глаза. — Домой хочется. — И ни слова о важном. Скарамучча вздыхает, отрывается от телефона и громко кашляет: — Голова у него болит. Рагнавиндр поднимает взгляд на него так, будто до сей секунды замечал одного лишь Сяо. — Скарамучча? Привет, не знал, что ты ходишь на эти притоны. Притоны. Скарамучча обычно и не ходит. Поэтому разводит руками и возвращается к телефону, чтобы написать Фишль миллиард признаний в любви и сообщить о желании позажиматься где-то в углу. Так и пишет.

Кому: Эмми Поднимайте свои тощие задницы, пойдем в кино. Доставлено

Он смотрит на невероятно трепетные и крепкие объятия, вздыхает и в следующую секунду давится воздухом, когда дверь позади резко толкает его в спину. Хочется выругаться заранее, закатить глаза и защитить дорогой сердцу телефон от возможных царапин и сколов на стекле или даже экране, но его ловко цепляют под локоть, удерживая на ногах. Баладир вырывает руку, отступает на шаг назад и смотрит на этого идиота. — Чайлд, чего застрял. Пойдем давай! Баладир закатывает глаза и глубоко вздыхает. — А, Кэйя, послушай, вернёшься без меня? — Тарталья улыбается невероятно хитро и как-то хищно, будто придумал что-то мерзкое и коварное в очередной раз. То, что кому-то испортит вечер. Кэйя обрывается фразой на полуслове, когда замечает тяжелый взгляд Дилюка и раздраженный — Скарамуччи. Следом за ними выходит и Мона с Фишль за руку. Получается прям-таки пробка. Дилюк вызывает лифт и осторожно утягивает за собой Сяо, Скарамучча же приглашает в кабину девушек, а пятым вклинивается клоун Кэйя, чтобы накапать цирком на и без того убитую нервную систему Рагнавиндра. Лифт закрывается прям перед носом возмущённого Баладира. Может быть, просто уйти домой, оставить Эмми с её любовью всей жизни наедине и лечь спать под любимое тяжелое одеяло. Сейчас же включается режим автоматического игнорирования Чайлда в любом положении его ужасного тела, а сам Скарамучча сдвигается к лестнице и уже почти проходит пролёт на половину, как перед ним шумно возникает сам Аякс. — Куда ты? Скарамучча вздыхает и обходит Тарталью, искренне надеясь, что тот отвяжется и пропадёт из его жизни навсегда, соберет вещи, отчислится, сотрёт с лица Земли любое упоминание о своем существовании, наймет кибер-детективов и искоренит все свои активности в интернете. — Можно с тобой? Или, например, просто повесится где-нибудь под потолком, покатается сломанной шее на крепкой люстре и хорошей верёвке. — Скарамучча, пожалуйста. Вскрываться — некрасиво, так что на этот вариант юноша даже не обращает внимания. Аякс поджимает губы, тянет Баладира на себя и жмёт к стене. Недовольно, зло и по-детски обиженно. — Убери руки. — В его голосе сплошная сталь, ни капли на шанс выжить после таких пируэтов, впрочем, он и сам скидывает с себя длинные руки, отмахивается и толкает ладонью куда-то в грудь. — Хватит ходить за мной хвостом, долбанутый. Тарталья выглядит максимально подавлено, уязвимо и, да, его эмоции всегда читаются просто отлично. Можно подумать, что этот рыжий придурок не умеет их скрывать или не хочет, или просто существует как крайне открытый человек без лицемерного начала: говорит, что думает, делает, что хочет, и навязывается, чтобы достичь желаемого. — Я разрешу тебе пойти со мной, если ты кое-что сделаешь. От прежней печали на лице не остается и следа. Чайлд смотрит вопросительно, нетерпеливо сглатывает и изгибает бровь в ожидании. — Если опустишься на колени здесь. — Скарамучча неоднозначно указывает рукой куда-то на широкие ступени, растягивает губы в ухмылке и роняет смешок. Теперь можно и уйти без лишних надоедливых попутчиков. Он разворачивается и уже почти делает шаг вниз по лестнице, как отчетливо слышит глухой звук и то, как Аякс прочищает горло от смущения. — Ты настолько жаждешь составить мне компанию? Какая прелесть. Тарталья опускает голову, избегая зрительного контакта, и отмалчивается, растеряв всю спесь ко спорам и уговорам. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Ослушаться Скарамуччу сейчас было бы глупо, учитывая, как старательно он вымаливает возможность пойти с ним — послушно скрещивает взгляды. Баладир внимательно осматривает импровизированное представление, наклоняется и по-хозяйски обхватывает чужую шею ладонью, всматривается в голубые глаза, следит за каждой дрогнувшей мышцей лица и остаётся довольным. Настолько, что прижимается к раскрытому рту собственным, целуя влажно, настойчиво, не позволяя ни перехватить инициативу, ни вдохнуть нормально — прямой путь к асфиксии, да и плотное кольцо пальцев на шее явно не позволят кислороду поступить в лёгкие. Скарамучча кусается, сминает губы собственными, зализывает успевшие закровоточить раны. Тарталья смотрит на него удивлённо, жмурится смущенно и пытается целовать в ответ, устоять под напором, устоять на коленях и не откинуться из-за удушения. Ему жарко, плохо и хорошо одновременно, потому что Скарамучча не оставляет ему выбора, решает всё за него и ведёт себя совсем иначе, не так, как Аякс мог себе представить. Мечтал зажать хрупкого соседа, а в итоге сам стоит на коленях и повинуется каждому слову, дрожит под движением скарамуччевского языка, мычит на очередной укус и отчетливо ощущает острые клыки у себя на губах. Когда Баладир отстраняется, лицо Чайлда можно использовать как образец абсолютно красного оттенка, и это даже по-своему забавно, именно поэтому из кармана штанов юноша достаёт телефон и, смахнув блокировку экрана, ловко фотографирует это позорное зрелище. — Поднимайся, мы идём в кино вчетвером.