Беседа в саду

Сещёмару втянул носом воздух и с досадой прикрыл глаза. Его не было. Отца не было в этой деревне. Он пришел к нему, раненый в стычке с Рюкоцусэем, чтобы предупредить: демон-дракон жаждет его погибели. Но отца не было. А была только она. Сещёмару сразу же узнал ее запах, пусть он, слабый и тонкий, был спрятан среди пахучих цветников в саду. - Эй! – окликнул Сещёмару, когда по каменной дорожке справа от него пролетел легкий шелест ее кимоно. - Ты! – воскликнул женский голос, и, подобно любой человеческой женщине, что доводилось видеть Сещёмару, она с ужасом и страхом уставилась на его рану, а руки, сложенные изящной лодочкой, с театральной неестественностью поднесла к алым губам. Даже сейчас ее жесты были изящны и театральны. Подобно любой виденной Сещёмару аристократке... Две служанки, что сопровождали ее на прогулке, кинулись поддерживать под локти чувствительную госпожу и охать-ахать в унисон ее восклицанию. Сещёмару больше всего ненавидел в ней эту показную и жеманную впечатлительность. Принцесса, вычурно благородная, хрупкая и слабая, она была худшей партией его отцу. Лишь невысказанное уважение к последнему заставляло Сещёмару мириться с ее ролью в судьбе их рода. - Где отец? – не тратя время на любезности, спросил он. - О… - она откликнулась не сразу. – Он ушел. Ушел с полдня назад, я не знаю, куда. «Разумеется. Еще не хватало, чтобы отец посвящал в свои дела человеческую жену». Так он подумал, а вслух предпочел ничего не ответить, потому как и без того уже порядком унизил себя разговором с ней. И он промолчал. Промолчал и развернулся – не торопливо, собираясь уходить. Куда? В первую очередь, из этого людского замка. - Подожди! – послышался тут ее голос. – Ты же ранен, куда ты? Он остановился и оглянулся. Беглый взгляд скользнул по ее взволнованному лицу, а затем замер на рваном, пропитанном кровью рукаве. Опасная для человека, для него рана была простой царапиной. Мать, отец, дед – великие демоны, любой из них не придал бы этой ерунде и малейшего значения. Но все-таки… было больно. - Подожди, - повторила она, слегка успокоившись оттого, что он остановился. – Я схожу за серебряной водой и перевязью. Подожди меня у дверей в левое крыло замка, - она указала рукой. – Это там. И ушла. Ушла сама, не кликнув служанок и не потеряв от вида крови сознание. С легким удивлением глядя ей в след, Сещёмару никак не мог понять, зачем она это делает. Разве же не знает она, что, подобно отцу, он крепок и силен – не чета человеку? Разве не понимает, что в ее волнении смысла не больше, чем в переливании воды? - Люди… - произнес Сещёмару в задумчивости. К замку он так и не подошел. Она вернулась сама, минут через десять. Ни словом не обмолвившись о невыполненном наказе, заставила его сесть на один из садовых камней, опустилась рядом, на траву, и приступила к своей бесполезной работе. Она промывала рану с бережностью, накладывала перевязку с осторожностью и легким волнением за то, что может сделать Сещёмару больно. Молчала. Да и что ей было говорить? - Через несколько часов рана уже зарубцевалась бы, - неожиданно для них обоих произнес он. - Что?.. О нет, она прекрасно расслышала! - То, что ты делаешь, мне не нужно. Эта рана не опасна для меня. Она помолчала немного, не отнимая от работы рук, и произнесла: - Дело не в этом. Скажи, Сещёмару,- она всегда называла его вот так просто, по имени, и это, без сомнения было еще одной причиной, по которой Сещёмару презирал ее куда более остальных людей. – Скажи, Сещёмару, тебе больно? - Что же с того? - Если тебе больно, тебе надо помочь. Пусть даже это несерьезная рана. Ведь если кто-то болен душой, мы помогаем ему, хотя от боли в душе нельзя умереть телом. Сещёмару нахмурился. Она была чересчур разговорчива с ним… Чуть ли не до навязчивости. Тем не менее, он ответил: - Боль надо учиться не замечать. - Может быть… - торопливо согласилась она, а потом добавила тише: - Но не чужую… И снова принялась за перевязку, и снова недолго сидели в тишине. Ее руки умело завершили работу, и Сещёмару был готов тут же оставить ее, расщедрившись на скупое слово благодарности. Но когда она наклонялась, чтобы забрать таз с серебряной водой, и в его глаза бросилась выступающая на животе округлость, он, вместо того, чтобы сделать шаг в сторону, шагнул к ней и опустился рядом, смыкая руки поверх ее рук и помогая подняться. - Ты ждешь ребенка, - сказал он, когда их взгляды столкнулись. - Это так, - кажется, несколько смутилась. - Тогда… Говоришь про участие, а знаешь ли, что ждет твоего сына? - Знаю, - тихо, но твердо ответила она. – Мой отец уже пообещал отправить меня в изгнание, если я не избавлюсь от ребенка. - А ты? – задал неуклюжий вопрос Сещёмару. Та рассмеялась. Звоном колокольчика рассыпался по саду ее смех. - А для меня он еще дороже стал после этих слов… - и она вытерла выступившие от смеха слезы, а ему на какой-то миг показались необычайно прекрасными ее блестящие карие глаза. Они скоро распрощались, и Сещёмару уходил из сада с каким-то странным и непонятным смятением в груди. Теплым, отталкивающим и одновременно влекущим своей неизвестностью. Он никогда бы не смог подобрать этому чувству слово, потому что никогда не был влюблен. Но с того дня он ни одним дурным словом не вспомнил Изаёй. Принцесса, истинно благородная. Хрупкая… Но сильная.