Цветение лотоса

      То, с чего всë взяло начало. Экзамен на звание чунина, который Казекаге со своими верными помощниками прибывает в Коноху обсудить. Который был ему переломным.       Переговоры с Хокаге проходят глаже, чем ожидается. Пятая спину держит прямо, но под столом нога по-свойски закинута на ногу, голос стальной, взгляд железный, губы поблëскивают прозрачной помадой. И как только массивные двери, кряхтя, как инсультный дед, захлопываются, как только самое важное решено и до следующего совета днëм позже отложено, вторая причина визита берëт верх.       У Ли прошла операция.       Обычно он не изменял привычке встречать и провожать Гаару из Листа, долго-долго махая у ворот в обоих случаях. Но его не было. Не было и на улицах, что Гаара преодолял намеренно неспешно, не было его в промëрзлых прохожих, не было. Переливающийся чëрный ворох волос не попадался, зелëное не резало глаз.       — Хокаге-сама. — Гаара жестом просит Темари и Канкуро задержаться.       Старейшины уходят, побухивая что-то на своëм старческом и попахивая мылом и скорой смертью. В коридоре, где изредка снуют перетрудившиеся работники, Цунаде остаëтся одна с бывшей Троицей Песка.       Недопонимающая причину заминки семья по оба плеча Гаары точно демон и ангел.       — Можно задать ещë один вопрос?       Цунаде кивает.       — Не по делу.       Это еë и расслабляет, и вгоняет в подозрение. Но уголок рта дëргается, будто наперëд зная, что за вопрос последует.       — Что с Ли?       Цунаде корявит тонкую бровь, пробегается взглядом вверх-вниз, подмазывает пальцем помаду.       — Идëмте.       Еë каблуки набатом стучат сначала по полу резиденции, эхом кружась вдоль стен, потом по вытоптанному кварталу деревни, потом по больничному крыльцу. Всë это время три важные фигуры покорным шагом следуют за ней.       Гаара был в этом госпитале, когда стены были более обветшалыми, а охрана более слабой, пропустившей его жажду убийства в палату к отсыпающемуся Ли с пластырями на лице и переломанным детским телом.       Из-за поворота, громко переговариваясь, выходит обладатель голоса, которого Гаара сразу узнаëт. Живой — это хорошо. Это очень, очень хорошо.       Гай и Ли впадают в ступор, тормозят ногами, прерывая тираду о нерасточëнной силе юности, помогающей лучше любой медицинской техники (Цунаде зло стреляет глазами). Застав пред собой толпу таких важных лиц, формально здороваются, перекланиваются. Ли дëргается вперëд, но останавливается, заприметив стойку и строгость Казекаге. Вольности не к месту, хотя Гаара немного жалеет, что Ли свою вспыльчивость умерил так не вовремя — кинулся бы на шею, и Гаара бы позволил.       — Как прошли переговоры? — громко интересуется Гай. — Мой мальчик Ли однажды думал стать экзаменатором!       Ли выглядит иначе и одновременно без изменений. Такой же запал, такой же огонëк, но дутая больничная сорочка делает его беззащитнее. Гааре не хочется убить, как когда-то. Гааре хочется потрогать диковинно открытую кожу, пересчитать волоски и следы отважных сражений от локтя до запястья. Короткие рукава и отсутствие бинтов первыми бросаются в глаза. Подол не теснит ноги. Шрам на шраме. Завораживающая красота кожи, на ощупь такой, наверное, необычной. Гаара в контраст — его Абсолютная Защита не дремлет и от любых повреждений защищает охотно, делая кожу по-детски бархатной и нетронутой. Разве что от кисточки мозоль на указательном пальце и обглоданные им самим ногти.       Канкуро тактично кашляет, так как Ли уже некомфортно ступает за Гая под таким пристальным изучением Песчаного.       — Во-первых, почему ты шляешься здесь, когда тебе положено быть в палате? — Цунаде устало прикрывает лоб рукой. Риторически. — Во-вторых, как твоë самочувствие?       Ответом служит большой палец Ли. Гай делает то же самое с абсурдной гордостью.       Темари прячет смешок за металлическим скрежетом поправляемого веера. Она выросла, окрепла, поумнела, в самодовольстве поубавила. Ноги теперь огибает чëрное платье в пол, дополненное кричащим красным и смягчившимися волосами. Однако глаза в резиденции также бегали в поисках пальмочки гения, с которого за годы Темари прицел не спустила.       — Оставите нас? — больше приказывает Гаара.       Ему через плечи сильная, давящая рука перекидывается и опять демонстрирует большой палец у носа.       — Конечно, двум прекрасным юнцам не жалко выделить сколько угодно времени наедине, чтобы укрепить силу их мужской любви!       — Гай-сенсей. — Ли стыдливо закрывается.       — Это Казекаге, а не какой-то мальчишка с площадки, — цедит Цунаде и под локоть уводит сенсея-катастрофу в палаты.       Ручьями пота обливаясь, Сакура рухнула на взвывший стул. Наблюдающая за всей операцией сквозь стекло Цунаде ногой распахнула дверь и поспешила к ней.       Уставшая, но довольная, Сакура стянула перчатки с побледневших от усиленного контроля чакры рук. Кажется, она корпела над бесчувственным Ли столько часов, что схуднула в половину себя и может теперь Ино хвастаться. Внимая многоголосым инструкциям Цунаде, она проделала свою работу как достойная ученица Легендарной Неудачницы.       Ли с сотнями мелких трубок по телу, введëнными по расположению тенкецу, с остатками крови на их стенках, не знал ещë, что операция прошла с вероятностью в восемьдесят процентов на успех. Зато это знала Цунаде. Сакура была вынуждена стоять на ногах без пятиминутки на отдых и на одних ощущениях контролировать поток крови внутри усыплëнного тела.       Цунаде закрыла плывущие глаза ученицы, призывая отдохнуть, может, вздремнуть даже. Прибралась, зажимая нос от запаха крови, и поцеловала еë лоб, некогда являвшийся главной причиной комплексов и издевательств. Через год на этом лбу засияет кристаллом отметка бьякуго, знаменующая все непокладаемые труды Харуно.       Пятая вышла с жаждой напиться в полуночный и жутковатый коридор, где на плече куноичи, специализирующейся на оружии, спала вымотанная женщина с первыми метками морщин и двумя цветами локонов. Тентен двигаться не могла, чтоб старшую сестру не будить, как спящего на тебе котëнка, и посмотрела вопросительно-умоляюще.       — Всë в порядке, — прошептала Цунаде. — С ним всë должно быть в порядке.       Тентен при виде кумира дребезжала, Цунаде знала этот взгляд обожания и признательности. Лицо спящей казалось виданным, но Цунаде не вспомнила, передëрнулась лишь от призрачных неприятных воспоминаний. На коленях двухволосой покоилось письмо, сжатое так, будто, проснувшись, женщина побежит его отправлять адресату. Буднично зевая, Пятая предложила Тентен поработать на оружейном складе, припоминая, как Шизуне носилась по кабинету, подбирая замену внезапно захворавшему работнику, и как взволнованно похрюкивал Тонтон.       Тентен загорелась.       — Спасибо, Цунаде-сама. — И в этой благодарности было чуточку больше, чем предложение временной должности или помощь Року Ли.       Когда Гаара оглядывается, то Темари и Канкуро след остывает с дымком. Медсëстры снуют туда-сюда белоснежными халатами, разнося таблетный запашок, который перебивается Ли. Поэтому, шагая к нему, Гаара первым делом наклоняется к шее и вдыхает.       — Т-ты чего-о?       Гаара, оказывается, соскучился по смущëнному Року. По любому Року.       Во внутреннем кармане на уровне сердца тяжелит и теплит заранее положенное, с высунутым кончиком языка написанное.       — От тебя не пахнет пациентом. — Гаара отстраняется, смотрит на Ли, наверх, и всë ещë ноздрями перебирает лотосный аромат, с которым познакомился три-четыре года назад. — Вновь сладостью.       — Спасибо? — Ли поправляет теснящий ворот больничной одежды, висящей на нëм облаком, и шмыгает носом.       — Как всë прошло? — Гаара становится серьëзным.       — Ох... Всë хорошо. Всë отлично! Мы дождались первого проявления моей способности, и теперь, смотри!       Как очередной секрет доверяя, Ли наклоняется, расправляет ладонь. Мелкие рубцы прорезаны даже на внутренней еë стороне, пересекая паутину линий судьбы. Он жмурится, тужится, снова шмыгает, и ничего не происходит.       — Ну блин. — Выпячивает нижнюю губу. Гаара хочет обвести еë. — Я этим ещë не владею, но теперь цветы растут безболезненно, представляешь! Цунаде-сама говорит, есть шанс взять это под контроль!       Гаара выдыхает облегчение, и выдох этот касается противоположного лица, румяня щëки и нехотя отстраняя.       — Здорово.       — Я не собираюсь использовать это в бою, — осекается Ли, пропитанный решимостью и тягой быть поближе, всë ещë от препаратов более заторможенный и честный.       Гаара приулыбается, кивая. Так и думал. Темари и Канкуро, толкаясь и перешëптываясь, подглядывают за углом. Гаара хмурится на это и с сожалением понимает, что задержаться не получится. Нечестно — видятся так редко и так коротко.       — От кого ты узнал об операции? — не преминует полюбопытствовать Ли.       Гаара моргает.       — От тебя. Я получил твоë письмо неделю назад.       Моргает уже Ли. Один раз, второй. Наверное, картинка не загружается — ресницы дрожат.       — Но я же... Но я же не...       Догадываясь о его смятении (наконец-то научился это понимать), Гаара опускает взгляд и лезет во внутренний карман. Волнение поддевает, и содержимое никак не хочет доставаться. Бумажные уголки упираются в кожу, желая поскорее быть отданными. Запечатанное письмо он протягивает Ли.       — Хотел отдать мой ответ лично.       Они не соприкасаются, когда дрожащие, удивительные пальцы Ли принимают ответное письмо. Наглаживают материал, сухой пергамент, аккуратный самодельный конверт. Сюр, ставший реальностью, всей реальностью Ли, которую он хрупко держит, дыша старой бумагой.       Отшагнув так, чтобы подглядывающим не было видно, Гаара не сдерживается и проходится всей ладонью по неприкосновенному предплечью Рока. Кожу обоих сеют мурашки, и то, как приоткрывается рот Ли, служит хорошим временным прощанием.       — Темари, Канкуро. Хватит прятаться. Идëм.

* * *

      С высоты горы-монумента Коноха — сборище красных и синих бликов крыш, зажигающихся под вечер фонарей, луны-маяка, показавшейся больно рано. Это место ждëт Гаару каждый его визит, но сегодня без советника-Канкуро. Сегодня должен быть кое-кто другой.       Здесь ветер всегда крепче и под ногами будто физически чувствуется вся мощь и сила высеченных Хокаге. Если опасно накрениться пониже, то очертания их носов кажутся мельче и незначительней. Воображается, скала иной раз подрагивает биением умерших правителей. Коноха для Гаары неправильно особенная.       Он может не прийти, Гаара этого боится, но он приходит. Как его только с больницы отпустили — непонятно. Удрал опять, скорее всего. На нëм пижама типичного больного, а в притупленном вечернем свечении виднеются крошечные отверстия от уколов.       Ли достаëт припрятанный красный букет, перемотанный поношенными, но выстиранными бинтами.       — Гай-сенсей сказал тебе подарить... Сказал, что цветы — самый короткий путь к сердцу... Я опаздывал и завернуть не успел, пришлось бинтами, они мне пока не нужны...       Гаара смотрит на красный — красный не как красный, а как вспоротый живот врага или союзника — и перебивает:       — Ты ведь так и не расшифровал мне значение оттенков своих лотосов.       Ли удивлëнно поднимает взгляд, вырываясь из прокручивания в голове советов, которыми его напичкали Сакура и Ино перед приходом. Они букет и собирали, тщательно и долго. Если Ли воплотит данную операцией возможность, то, говорят, он сможет быть уникальным живым букетом в магазине Яманака, помогать Сакуре прямо на миссиях лечебными свойствами своих лотосов. Даже Тë целую лекцию прочла, каких чудес можно будет понаготовить, поэкспериментировать.       — Про белый ты знаешь. Голубые символизируют бессмертие, но появляются они с угрозой для жизни. А красные... Они росли лишь единожды. Когда меня поддерживал Гай-сенсей после экзамена. Росло больно, прямо из шеи, но чувства были приятные и сильные!       Гаара думает, что никогда не позволит голубым прорваться наружу. Гаара думает, что цветочная оранжерея посреди пустыни — сумасшедшая, но хорошая идея.       Раз Ли здесь, значит, он прочëл письмо, в котором в лаконичном стиле Песчаного было ответное признание в симпатии и приглашение на горную смотровую площадку в шестом часу.       Он принимает цветы. Их запах не сравнится с тем, что потеющий от волнения Ли выделяет: сладкая терпкость, глубина озëр и влажный предрассветный дымок над спящей водной гладью. В позолоченном небе волосы Гаары на кончиках, лезущих в глаза, отливают медовым янтарëм.       — Что ты тогда рассказал Неджи, чтобы скрыть правду?       Букет пышный предусмотрительно, Ли хорошо прячет за ним смятение и почти ужас. Красные бутоны завянут поводом подарить следующие. Зелёные широкопалые листья — цвет Ли, насыщенные красные бутоны — цвет Гаары. И вот они в одном букете, один без другого не просуществует.       — Что мы встречаемся, — жмурясь, быстро-быстро признаëтся он, — что мы целовались за песком и в палатке...       Гаара слабо ударяет его букетом и улыбается по-настоящему.       — Я не просил таких подробностей, Ли.       Поняв просчëт, Рок в позоре отворачивается. Гааре страшно сделать не так, отпугнуть, и он огибает Ли спешно, настраивает зрительную связь.       — Что случилось?       — Я просто... Это всë так странно, Гаара-кун! Не могу поверить, что ты... что мы...       Ли вконец теряет все слова. Позади него Коноха как на ладони — как на жëстко владеющей песком ладони, которую хочется вложить в некогда забинтованную. Вакуум деревенского шума у самых их ног, они возвышаются над всем земным и человеческим, и Гаара не помнит, когда стал в себе замечать все те признаки, что Ли ему описал симптомами влюблëнности. Хотелось быть рядом. Хотелось мять щëки все в пластырях, целовать красный нос, вести по каждой клетке кожи, за ухом вдыхать-вдыхать-вдыхать. Отдавать.       В выражениях он всегда был не мастак, поэтому вместо этого перебирает пальцами — в этот раз не от нервов, — подразнивая ими воздух, с камней приподнимая по песчинке. Степенно усиливающийся вихрь чувств, выраженных в движениях песка, собирается вокруг, стремится ввысь, вертится пустынной снежинкой.       Ли случайно давится. Дурак.       — Закрой глаза... А теперь открывай.       Последовавший указаниям Ли видит... ничего. Изумлëнно охает, шарит руками в неожиданно наступившей тьме, зовëт испуганно Гаару.       — Я что, потерял сознание от стыда и шока?!       Грудинный смех Гаары ударяется из точки в точку, оказываясь везде. Наконец, Ли нащупывает что-то мягкое и сжавшееся.       — Щекотно же. — Гаара у самого уха. Это был его живот.       — Гаара-кун? Что происходит? Где мы? Ты в порядке?       Снова тихие-тихие усмешки, едва касающиеся кожи близостью, о которой Ли просто не может не думать, даже если ситуация опасна.       — Ты смешной. Я просто укрыл нас песком. Как ты и говорил Неджи.       Вспоминая, что происходило за этим самым песком дальше по вранью, Ли сливается с букетом. Благо, темень скрывает это.       — Ты собираешься?..       — Да. Подумал, что в темноте тебе будет комфортнее.       Изнутри глаза давит, на донышке их покалывает просящимися слезами. Невиданная (в прямом смысле) близость и чувство безопасности от вездесущего песочного запаха, когда-то несущего погибель и жуть каждому встречному, пьянит похлеще случайно выпиваемого алкоголя.       — Но я не умею. — Паника, вызванная не маленьким пространством, не страхом перед силой Гаары, а великой вероятностью всë испортить, не понравиться, всë потерять.       — Ничего страшного. Я тоже.       На талии Ли прикосновение, горячее от работающей чакры и такое аккуратное. Руки Гаары никогда не были нежными, были сжимающими кулак в атаке, срывающими кутикулу, как сорняки, выковыривающими из-под ногтей землю — результаты неудачных попыток заняться растениеводством. Но сейчас эти руки стараются меняться.       — Скажи, если что-то будет не так.       Ли угукает на выдохе. Бесконтрольно втягивает живот, который одним пальцем, прощупывая почву, наглаживают. Футболка из госпиталя материала паршивого, на ниточки поделенного. Мутнит рассудок от того, что она — всë, что отделяет кожу от кожи.       — Это что?       — Это мой живот.       — Так нормально?       — Да?       — Хорошо. Положи мне руки тоже куда-нибудь.       Не зная, куда деваться, куда дышать, куда смотреть, Ли уговаривает себя не думать о предстоящем. Как бы он хотел коснуться Гаары? Теперь, когда ему позволено это без лишних поводов, теперь, когда Гаара сам этого хочет? Хочет же?       — Даже в темноте ясно, что ты напряжëн. Выровняй дыхание, — говорит Гаара. — Нам остановиться?       Его и самого порядочно ведëт.       — Нет, нет, не надо!       Он просто кладëт руки на плечи, каменные от сосредоточенности. Для их роста, где разница невелика, но имеется, эта поза неудобна. Они поработают над этим в следующий раз.       Следующий раз. Таковых будет много.       — Думаю, нам нужно встать поближе.       Гаара будто устав зачитывает и по нему же сверяется. В действительности он действует по тому, что ему Наруто объяснял со своего сомнительного опыта и вычитанного в писаниях Джирайи.       Узумаки не удивился, когда Казекаге в форменной шляпе и с деловым видом заявился к нему на порог, спрашивая, как целоваться, и конспектируя всë непонятное. Наруто раздал все свои хвалëные советы, поплыл от самодовольства и знал, не спрашивая, на каком человеке будут применены новые знания.       Гаара на пробу вымеряет шаг. В его плечи с силой вцепляются сточенные в рукопашном ногти.       — Глаза закрывать или не нужно?       — Ли, без разницы. Здесь так или иначе нет света.       — Точно!       С ответом дыхание Гаары достигает подбородка Ли. Имя Рока в его произношении звучит чудовищно красиво.       — На первом свидании не целуются!       — Они бегают друг за другом почти четыре года, — запротестовала Сакура.       У Ино в глазах раздулся злой огонь.       — Не слушай еë! Покажи, что ты недоступный и загадочный, даже холодный. В парнях это лучшие качества!       — Для девушек, — поправила Сакура с нескрываемой насмешкой. — Но Гаара — парень.       Ли, нисколько не загадочный, не недоступный и не холодный, смотрел на двух сцепившихся лбами подруг. Не думал, что когда-то придëт просить помощи в отношениях у своей первой любви.       Ино постучала маникюром.       — Короче, просто делайте то, что будет нравиться вам обоим.       — Легко сказать, — не зная, как это опровергнуть, Сакура подопнула пол. — Да, так будет лучше.       — Вперëд, Рок Ли, покоритель мужских сердец!       — Пожалуйста, не называйте меня так.       Жаль, что подростков в мире шиноби учили ломать конечности и не проявлять эмоций на поле боя, но не тому, как заводить друзей, любить, не учили физическому контакту, кроме захвата или убийства врагов.       Как Казекаге, ввести систему такого воспитания Гаара может. И с этого момента хочет. Ему самому было бы крайне полезно знать.       Привстаëт на мысочки, тыкается носом, за талию прижимает к себе, не давая с неожиданности отстраниться.       — Готов?       — Нет.       Пауза.       — Я имел в виду, что не готов, но не хочу, чтобы мы прекращали, Гаара-кун!       Понятливо ойкнув, Гаара потëрся носом о нос, пристроился, попытался пустить расслабленность по заледеневшим мышцам.       Первое касание — касание без движений, губы к губам. У этого поцелуя нет вкуса и остального, что в строчках Джирайи бывало. Ли мажет нижней губой, поддевая ей верхнюю Гаары, и от собственного действия маловыносимо корит себя за неряшливость, но сдаваться на полпути — не то, чему учил Гай.       Гаара повторяет за ним. Нравоучения Наруто забываются. В глухой и слепой тишине их губы приноравливаются друг к другу, знакомятся, привыкают.       — Думаю, нужно меньше слюней, — механически предлагает Гаара, ненадолго прерывая подобие поцелуя.       — Хорошо. Прости.       — Ничего. Есть замечания для меня?       Подумав, Ли просит больше приоткрывать рот, не зажиматься. Они снова возвращаются друг к другу, и новые ощущения затемняются одно другим. Спокойный, простой темп, нежная сухость соприкосновений, неловкость. Единая мягкость змеëй подбирается по рëбрам, об которые с тоном волнения барабанятся сердца.       Песок начинает позвякивать, распадаться, Гааре сложнее удерживать его под контролем, как и самого себя. Просвет сверху вдаряет сквозь веки, песчаный шар тает, как маслице, и они возвращаются высоко-высоко с порозовевшими, обоюдно расторгнутыми губами, по которым как тем самым кусочком масла в приторной жирности провели.       — Не хочешь показать мне Коноху? В своë время нормальную экскурсию я пропустил.       Ощупывающий в неверии губы, Ли не сдерживает их растягивающиеся края.       — Конечно! С радостью! Непременно, Гаара-кун!

* * *

      — В качестве овощей их корни можно и варить, и жарить, и сырыми уплетать! Делать хоть муку, хоть масло! Я даже из семян лакомства знаю! Тот же самый мармелад!       — Мармелад?.. — Искренне заслушавшийся Гаара призадумывается, не вспоминая ни вкуса, ни внешнего вида сладости.       — Хотите сказать, что не пробовали его? — с укором и крестом рук на груди.       — Нет.       — Ну Вы даëте, Казекаге-сама. — Тë делает пометку на внутренней стороне мозга: накормить непутëвого лидера Песка сладостями до отвала.       Это прощание у ворот Конохи, но осадка расставания нет. Темари шикает, что им бы пора заканчивать с этой бредятиной о том, как можно обличить лотосы в еду. Канкуро широко и громко зевает. Тë кидает на него такой взгляд, от которого его челюсти захлопываются со щелчком.       Гаара перевод внимание с сестры Тë на Ли.       — Нам пора, — со скрытой горечью напоминает он.       И Ли протягивает руку.       Ступор врезается Гааре под колени, и ему едва не приходится использовать песок, чтобы тоже поднять руку. Смотрит на свою, мелкую и какую-то скукоженную. Вкладывает в чужую — нет, в руку Ли. Их линии судьбы накладываются друг на друга, и внезапно уродливости собственной ладони больше нет.       Ли вдруг поворачивает единое целое их рук и звонко целует тыльную сторону ладони Гаары, концом носа проводя по выпуклой вене.       — Он что, подсматривал, как Гай меня провожал? — Рука Тë поднимается на еë лицо.       — Вот это по-джентельменски, как я люблю, — в открытую гогочет со своего ошалевшего брата Канкуро.       Гордо распрямляясь, не беря во внимания реакции остальных, Ли улыбается так ослепительно, что сам прикрывает глаза.       Гаара с дрожью в щеках улыбается в ответ.       Темари и Канкуро сзади, переглянувшись знающе, улыбаются тоже.       Тë улыбается, в еë зубах позастревали овощи — она сорвалась с готовки, чтобы проводить.       Запыханный Гай, утренне оббегая Коноху пятьсотый раз, приостанавливается и присоединяется к крикам прощания удаляющимся троим.       — Приходите на ужин, Казекаге-сама! — Тë машет поварëшкой.       «Хорошо, сестра Тë».       Ли ценен любым. Гаара ценит любого.