То, что они чувствуют

- Так как тебя, говоришь, зовут? - Юля. Юля Пчелкина. Юля не улыбается ему, не кокетничает, смотрит прямо в глаза, уверенно, решительно, прикладывает обернутый в полотенце кусок сырого мяса к его лицу. Игорь чувствует, как от холода оно немеет, а потом становится больно, очень больно, но этой лучше той боли, которую он чувствовал после удара. Горячей, растекающейся внутри черепа лавой, обжигающей и сметающей все на своем пути. - И чего тебе у бара не сидится, Юля Пчелкина? Обязательно было в драку лезть? Юля улыбается ему уголком губ, заправляет пару прядей за ушко, волосы у нее рыжие, яркие, фосфоресцирующие тени, помада и румяна неоном горят на лице и похожа Юля не то на дешевую блядь, не то на Аватар из фильма Кэмерона, правда, в обоих случаях версию подозрительно красивую. Игорь красивым женщинам не доверяет, если быть честным до конца: не доверяет вообще никому. - Показалось, тебе помощь нужна. А ты, оказывается, большой мальчик, сам вывезешь. В следующий раз не буду ни об чью голову бить бутылку Каберне Совиньон урожая пятьдесят третьего года. Юля склоняет голову на бок, как большая и умная собака, Игорь читает в ее глазах насмешку и морщится, накрывает ее пальцы своими, недовольно бурчит: - Спасибо, я дальше сам подержу. Она улыбается, лезет в сумочку, извлекая на свет белый носовой платок. Игорю кажется, он видит на краешке инициалы, но в полутьме помещения не может разобрать, в какие буквы складываются стежки. Пальцы вытирает, измазаны в чем-то темном, возможно, красном, возможно… - Бутылку разбила, - говорит она. – Вроде не порезалась, но вином блузку попортила знатно. И пальцы вон все в вине. Игорь чувствует себя до неловкости предсказуемым. Пчелкина его раздражает своей прозорливостью, своим спокойствием удушающим, взглядом уверенных глаз темных. Про таких говорят – роковая красотка. Игорь буквально слышит звук, с которым она разбивает сердца, нет, то было не сердце, бутылка, что встретилась с головой его оппонента, выше громовского уха, громко и так безапелляционно, словно разорвалась граната. Игорю хочется верить, что он справился бы сам, но сомнение уже закрадывается в его голову, и Гром лишь недовольно сдвигает брови на переносице. Юля лишь улыбается ему широко и очаровательно, словно позирует на камеру, словно хочет, чтобы его внутренняя псина запомнила ее такой: яркой, фосфоресцирующей, улыбающейся ему во все тридцать два зуба. - Ладно, кровью ты истекать явно не собираешься, в обморок падать тоже. Если мои свидетельские показания тебя не интересуют, я, наверное, пойду? –она спрыгивает на пол с высокого барного стула, и каблуки узких, вытянутых туфель цокают об пол. Игорь делает неопределенный жест рукой, который, на самом деле, может выражать, что угодно. Но когда Пчелкина уходит, не делает попыток ее остановить. Вот как они познакомились. До этой встречи Гром и представить не мог, насколько тесным, буквально однокомнатным, может быть Питер, когда это не нужно. Про Юлю Пчелкину, кажется, знают почти все, вернее, про ее канал на стриминговой платформе, а ролики с расследованиями засматривают до дыр, если верить просмотрам, растущим с каждой минутой. Игорю такое не нравится, ой как не нравится. Юля – прирожденная ищейка, нос держит по ветру, лезет в самую гущу событий, вечно крутится в сомнительных местах, словно ей здесь нужнее всех. Игорь ловит ее за запястье прямо на месте преступления. Во всех смыслах. На Юле темный парик, узкая оправа очков с линзами без диоптрий, нюдовая помада и стрелки, придающие ее лицу лисье выражение. Хитрое и верткое – Игорю кажется, если он на секунду отвлечется, Юля вывернется и ускользнет от него. - А ты что здесь делаешь? Кажется, журналистов сюда не приглашали. - Когда кажется, креститься надо, а я в приглашении не нуждаюсь, - улыбка у нее широкая, угрожающая. Игорь чувствует внутреннее сопротивление этой улыбке, хочется оскалиться в ответ, больно укусить, но он лишь чуть крепче сжимает запястье пальцами. - Ну-ка, пойдем, прогуляемся. Через всю квартиру на лестницу, затем пешком по ступенькам вниз, даром, что четвертый этаж, идти недолго, вытаскивает ее на улицу, движением от себя вышвыривает как будто из парадного, но Юля, на каблуках и в макияже, разворачивается ловко, совсем не теряя равновесие, и поза ее выдает напряжение и готовность защищаться. – Родители тебя, значит, не научили себя хорошо вести с девочками и не обижать слабых? – улыбка становится менее доброй, Юля немного наклоняется, словно готовится к прыжку, а потом вдруг вся как-то расслабляется, снова превращается в ту кокетливую девочку, что сидела перед ним у барной стойки, улыбаясь, прижимая к разбитой голове кусок замороженного мяса. – Ладно, на этот раз прощается. Все, что хотела, я уже увидела и потрогала, – взгляд у Юли оценивающий, она приподнимает руку, грозит ему пальцем. – Но в следующий раз вздумаешь руки распускать – не поздоровится. Запомни. И снова уходит. У Игоря в груди свербит от желания рвануть за ней и развернуть к себе, выдохнуть ей в лицо что-то грубое, неприятное. И в то же время хочется спросить: за чем она приходила? Что такого хотела увидеть своими собственными глазами, о чем не напишут в газетах или интернете? В третий раз он набирает ее сам, слушает автоответчик или долгие, раздражающие гудки: Пчелкина не берет трубку, словно знает, что звонит именно Игорь, словно хочет его наказать за его поведение в их последнюю встречу. Потратив на попытки дозвониться до нее целые сутки, Игорь добивается своей цели только поздней ночью: голос у Юли усталый и запыхавшийся, выслушав его она удовлетворенно хмыкает, затем долго молчит и наконец называет время и место. Так все и начинается. Юля выглядит безупречно, он даже не удивляется этому: где бы они ни были, сколько бы часов ни провели за работой, Пчелкина улыбается ему мягкой, даже если слегка усталой, улыбкой, отходит умыться или делает кофе, а затем снова, возможно, до бесконечности может работать над чем угодно. Игорю кажется, она никогда ничего не забывает, никогда ничего не упускает из виду. Иногда она приезжает к нему, прячет ноги под клетчатый плед, опускает голову на плечо, позволяя Игорю просто молчать. Юле совсем не нужны его истории, с Громом она готова прислушиваться к тишине. Иногда они даже целуются, медленно и ласково, как нравится ей, как никогда не умел Игорь, но рядом с ней учится, потому что Юля знает, как будет лучше. Юля знает вообще все и всех. За каким столиком лучше сесть в кафе, как отстирать кетчуп с белой рубашки, как просушить кепку так, чтобы она не потеряла форму, где поставить заплатку на разодранную кожанку, чтобы это по возможности было не очень заметно. С ней здороваются официанты и таксисты, бомжи и дяди в дорогих костюмах. Кто-то за руку, а кто-то приветливо клюет в щеку. Игорь с удивлением для себя обнаруживает, что испытывает к ней вовсе не раздражение. Сжимая Юлю в своих объятиях, Игорь чувствует, что обладает чем-то драгоценным, чем-то, чем не готов делиться больше ни с кем. Ревность. Вот, что он чувствует, когда думает о ней. А еще облегчение от того, что Юля выбрала его, хотя могла вообще никого не выбирать: до Игоря ей нравилось гулять самой_по_себе. Юля, оказывается, обожает ходить на свидания, вот возвращаться с них – не очень. Пчелкина заходит домой, устало снимает туфли: стопы наконец-то чувствуют ровную прохладу пола, и она тихонько стонет от удовольствия. Женщине для счастья надо так мало. Тут же, в прихожей, избавляется от колготок, осторожно сворачивает их, подхватывает обувь с пола, чтобы убрать в коробку и отправить на полку в шкафу: Юля не выносит, когда все ботинки стоят в прихожей – и так мало места, не разгуляешься. От платья решает избавиться позже, сначала нужно смыть макияж, иначе рискует испачкать одежду, оставив на ткани следы тональника или помады, потом еще в химчистку нести. По платью прямо на себе руками проводит любовно, ласково, наслаждаясь тем, как оно струится мягко, как по телу скользит приятно. Юля чувствует себя самой счастливой, самой красивой девочкой, и ей немного жаль, что от этой красоты теперь нужно избавляться. Она не зажигает в ванной верхний свет, достаточно трех лампочек над зеркалом. Ватные диски смачивает в мицелярке, проводит первый раз, по лбу, стирая идеально ровный тон, ненадолго останавливается, давая себе время передохнуть, словно каждое движение вдруг начинает даваться ей с трудом. Юле не хочется убирать эту красоту, она закусывает губу – специально подбирала естественный оттенок самую малость ярче своего настоящего, а все равно придется смывать, растирать по губам легкий скраб, а затем обрабатывать их маслом, чтобы не сохли… Хуже всего глаза – на каждый глаз Юля кладет по круглому ватному диску, прижимает, не начиная тереть сразу. Если немного подождать, крупные хлопья блесток и тени отойдут сами собой, как и большая часть туши, останется стереть совсем немного, потом нанести на каждое веко капельку крема, потом… Юля отнимает диски от лица, напряженно вглядывается в своё отражение: если бы Игорь увидел ее сейчас, что бы он подумал? Что бы сказал ей? Юля закрывает глаза, обнимает себя обеими руками, вслепую нашаривает край ванны, опускаясь на него, сгибаясь пополам, тихо, грустно скуля от жалости к себе. У Юли снова сережино вытянутое, заостренное лицо, его большие испуганные глаза, Сережа рвется изнутри, ревет, Сережу жалко настолько, что она обхватывает себя крепче, сжимает так сильно, как только получается. - Это не с тобой, - говорит она себе. – Это все случилось не с тобой. Это было с Сережей, Юля, а тебя… тебя там никогда не было… Девочка моя… маленькая… Сереже больно, и Юле больно тоже. Смывая красивый слой штукатурки с лица, она иногда видит его в себе, Сережу Разумовского, мальчика из детдома, которого некому было приласкать, некому защитить. Она чувствует чужие, ненавистные руки на его теле, видит, как полыхает красным маревом обрушающийся, пылающий от подвала до самой крыши детдом, ненавистный, ненавистный детдом, отнявший у Сережи детство. Сережа не помнит, когда появилась Юля, кажется, когда он начал активно общаться в сети. Просто однажды в голову пришла мысль: ему ведь не обязательно представляться своим настоящим именем. Как это проверить? Никак. Имя Юля показалось ему симпатичным, а фамилия родилась и того быстрее: Юля – умница, Юля – трудяжка, ну просто маленькая пчелка, не знающая отдыха. Потом у Юли появились первые вещи, с онлайн-шоппингом заказать себе в офис что-то женское оказалось проще простого. Сереже тогда уже не нужно было прятаться, но и жить полной, насыщенной жизнью, общаться с людьми и подпускать их ближе к себе он не мог и не умел. А вот Юле нравились комплименты, внимание, ей так хотелось выйти в свет, наконец-то начать проживать ту самую жизнь, о которой она столько рассказывала в длинных переписках в интернете. Первый раз он сделал это заграницей, выпустил Юлю «погулять» подумав, что там при любом раскладе реакция будет мягче, нежнее, чем, если он сделает все то же самое в России, но не продумает какие-то детали. Быть Юлей оказалось куда легче, чем продолжать жить Сережей. Она появилась после всех самых страшных событий в его жизни, ее руки не пахли копотью, она не знала криков горящих заживо и ее никогда не касались те, кому Юля не давала такое разрешение. Юлю любили, любили каждую минуту, а если не любили, по крайней мере уважали. И все же. И все же, возвращаясь домой, становясь перед зеркалом, несмело, опасливо стирая макияж, Юля порой видит в себе Сережу, читает его бледные испуганные черты на своем хорошеньком личике, в работе мимических мышц вдруг обнаруживает другого человека в своем теле, человека испуганного, заплаканного и такого одинокого. Она обнимает его в себе, представляя, как прижимает маленького Сережу к груди, как гладит его по волосам, как обещает, что никто и никогда не тронет их больше. Не тронет ведь? Юля такая умница, она позаботится, чтобы дальше с ними все было в полном-полном порядке. Юля, конечно, позаботится о них с Сережей, но она будет совсем не против, если кто-то позаботится о них обоих.