Личное мнение.

За окном еще не рассвело, когда мы стояли на первом этаже, уставившись на закрепленный на тошнотворно-зеленой стене листок. Я той ночью плохо спал, поэтому постоянно тер опухшее лицо руками, чтобы взбодриться, и много зевал. Антон, стоявший слева от меня, снова подвис, вылупив глаза и задержав дыхание. Бяшу мелко потряхивало. С тонкого желтоватого листа на нас смотрел черно-белый Семен. Сбоку от него был размещен текст: краткая сводка, описывающая внешний вид нашего одноклассника, место, где он был замечен в последний раз, и просьба немедленно сообщить располагающих любой информацией. Я смотрел на эти буквы и вместо сведений о розыске читал в них эпитафию. Я, признаться, не могу сказать, что это пощекотало мне нервы. Новость совсем не взбодрила: я и так ждал, когда подобная бумажка появится здесь, на холодной стене длинного коридора. И так было ясно, что Семена в живых уже нет, но только теперь передо мной встал неизбежный выбор: продолжить убеждать Бяшу, что Бабурин нашел дорогу в город и сбежал в счастливое будущее, что, конечно, неправдоподобно, поэтому завернуть такой пиздеж придется особенно круто; или же попытаться приучить своего товарища к восприятию суровой реальности, закрыв глаза на надвигающийся на него нервный срыв. Это выбор глубокий, моральный, почти литературный: ложь во благо или горькая правда? От таких умных мыслей у меня зачесалось в носу, и я не к месту чихнул, не прикрывая рта, с каким-то выразительным междометием по типу «эрчха». Эхо разразилось по школьному коридору так ясно, что я был готов услышать шорох осыпавшейся с какой-нибудь стены штукатурки. Бяша подпрыгнул на месте, Антон не шевельнулся. Я нахмурился и резко шмыгнул, таким образом ознаменовав окончание грандиозного чиха, после чего вновь скукожил задумчивое ебало, возвращаясь в рассуждения. Бяша точно из числа людей, способных жить, полагаясь на надежду — то есть если я соврал бы ему, то он вполне мог мы остаться удовлетворенным, веря в благополучное «где-то там» Семена. Ему также свойственно отдавать мне инициативу в принятии любых решений, поэтому — так я понял — это сейчас я у нас решал, жив ли Бабурин или мертв. Для себя я окончательно решил, что он мертв, а разделять ли эту правду с Бяшей? Жив или мертв? Жив или мертв? «А почему «или»?» Тихий голос Антона все чаще звучал у меня в голове. Да так отчетливо, что я поглядывал на него, чтобы убедиться, что он это не вслух сказал — и теперь он стоял неподвижно, как раньше — молчал. Научился либо телепатией какой-нибудь мне в мозги разговаривать? Ух, жук, бля. А говорил, вообще, дело. Я немного приободрился и положил руку Бяше на плечо. — Хули ты кипиш развел, — сказал я. И ни слова о Бабурине. — Он… умер, — судя по виду, мой друг переживал, как бы содержимое его желудка не оказалось на замызганном полу. Я придвинул Бяшу плотнее к себе и заставил взглянуть в глаза. — Нормально все будет. Мы ни в чем не виноваты, — и ни слова о нем. Я зарекся, что о Семене с Бяшей больше разговаривать не буду. Никогда. Ни жив, ни мертв. Его просто нет. В любом случае, с ним или без него, все будет, как раньше, как положено. Я знал: все наладится, и, как бы цинично не прозвучало, все забудут об этом жирдяе, только лишь пройдет незначительный срок. Зато вспомнят о другом. Вспомнят, что в темной чаще наших густых лесов водится чудовище, от которого прятаться не просто следует — необходимо. Прятать детей своих — в первую очередь, и впредь стараться сохранять бдительность. Я подумал, что Петрова буду провожать до дома ежедневно. Доводить до школы, скорее всего, тоже придется. А вот как быть с Бяшей? — Меня мать дома запрет, — он смотрел на меня глазами, полными тревоги, и голос его дрожал больше обычного, — я пропаду. — Угомонись, брат, слышишь, — а у самого в голове «хорошо бы, если бы заперла». Не знаю, плохо ли, что я так думал; но это ведь гарант безопасности. Это можно считать жертвой, зато он точно останется жив и здоров, — я тебя везде достану, не брошу же. Когда Бяшу похитили, точнее, когда он уже вернулся, его не выпускали из дома еще четыре месяца. Я узнал, что он объявился, только через неделю — когда я сам пошел к его дому, чтобы в очередной раз спросить, нет ли у его матери каких новостей. И это было отвратительное время — более чем ужасное. В холодном поту я стоял на крыльце Бяшиного дома, зная, что его там не увижу, и непростительно боясь, что плохие новости все-таки есть. Я до того долго думал, что вообще ничего не боюсь, и страх мне как таковой не свойственен. Я таскал ему всякое разное из местного ларька. Приносил и покурить, и похавать, и выпить иногда, но все это уже после того, как он окончательно пришел в себя. Сначала — только сигареты, и те с трудом брал из моих рук — больно смотреть. Он потом говорил, что это я его «выходил». — Тебе если хуево сейчас, скажи, я тебя отведу до дома, — я крепко сжимал его плечо, чтобы он обратил на меня внимание, — только не пизди, бля, как обычно. Бяша встряхнул головой и волосы руками взъерошил. Крепко зажмурился, как-то странно пропищал, и выдал: — Нормально, на. Я в класс. Он развернулся. Просто ушел. Я и не поверил сначала: он взял в себя в руки — вот так сразу. Посмотрел ему в спину с глубоким уважением, и, пожалуй, с гордостью. И все равно я ждал подвоха. Переключился, переведя взгляд в сторону. Антон не шелохнулся. — Ебана рот, — я шатал его за локоть, — все, показ окончен, планетарий закрывается, — он проморгался и смотрел теперь на меня своими огромными глазами, — все сотрудники уехали, оборудование свернули. Просим покинуть помещение, иначе потолок обвалится прямо вам на темечко, — я легонько стукнул его в макушку, развернул, и потолкал вдаль по коридору. — Это же он… — будто пробудившись ото сна, бубнил Антон. — Планетарий? Потолок? — В лесу. Я остановился и встал чуть позади и справа от Петрова. — Ты хочешь сказать, знаешь, кто суету у нас наводит? — заговорчески прошептал я ему на ухо, да так, что сразу стало понятно, что мне в эту чушь не верится. Он нахмурился и отодвинулся. Повернулся, чтобы посмотреть прямо на меня. — Да, я знаю. Я почувствовал, сверкающий ледяной клинок воткнули мне прямо между бровей — это Антон заглянул мне в глаза. Загипнотизировал. У меня открылся рот: почему-то, когда он говорил, уставившись вот так, я воспринимал каждое произнесенное слово, как аксиому, как нерушимую, первозданную правду, какую из всех людей на свете мог знать он один. Глупость это, ровным счетом как и гипноз, да не мог я об этом рассуждать здраво, когда Антон на меня смотрел. Уже позже я в очередной раз задумался о природе его взгляда. Большие — огромные — глаза — это или привлекательно, или пугающе, но для Антона возможность строгого выбора, как я уже усвоил, — лишь путь к очередному компромиссу. Зачем выбирать что-то одно, когда можно все и сразу? — вот его философия. Не могу сказать, что меня эта политика возмущает. Вот так и было с его взглядом — вроде настораживает, когда он на меня смотрит, хочется начать озираться, нахмурившись, отступить назад, смутная тревога подступает к горлу; но я не могу отвести глаз, не могу сомкнуть губ и не выдохнуть с каким-нибудь странным оханьем, будто сейчас же оказался на высоте птичьего полета и вместо ожидаемого падения в воздухе завис. Как только можно жить, когда у тебя вместо глаз обычных, человечьих, в череп вставлены два серебряных отполированных до нездорового блеска зéркала, и все, что перед тобой оказывается, в них вроде и отражается, но то ли свет странно преломляется, то ли сами зеркала кривые — отражение это совсем не соответствует действительности? Позже меня посетила мысль — это не отражение не соответствует действительности, а искаженная действительность противоречит исключительной истине, блестящей в глубине серебристых радужек. — И кто? — спросил я, мгновенно переменившись в лице, все так же глядя на него с неподдельным интересом. Он молча сверлил меня взглядом. Голова потяжелела, начала кружится, и, наверное, хорошо, что он опустил голову, шагнул назад и пошел в класс, не проронив ни слова. Я мысленно сделал пометку на полях — необходимо узнать, что думает Антон насчет лесных похищений. В более личной обстановке. И все же тяжело общаться с Петровым. После того, как наша дружба обрела минимальный фундамент, слепленный из еще непрочного взаимного доверия, меня начали преследовать мигрени, я все чаще ощущал, словно мой воспаленный мозг накалился до такой степени, что вот-вот прожжет в затылке дыру и вытечет через нее. Голова бурлела, мысли нагревались и закипали, заходясь глухо шумящими пузырями; бульканьем внутри черепной коробки они вызывали непрекращающийся зуд. Бульон готов, и его пора бы снять с огня да помешать — и кто этим займется? Тот, кто ставит уже готовое блюдо на плиту еще и еще, только лишь оно успевает остыть? Кажется, это не в его интересах. Я вошел в класс, где Бяша и Антон уже сидели за своими партами. Плюхнулся рядом с Бяшей, сняв кофту и закинув ее на спинку скрипучего стула. Два раза по ней стукнул — Бяша посмотрел на меня удивительно спокойно. Я глядел пристально-пристально: его поведение не выглядело наигранным и не было похоже на апатию. Внутреннее я корил себя за свое неверие в то, что мой лучший друг способен собраться с мыслями и самостоятельно успокоиться в стрессовой ситуации. Потом осмыслил: это ведь обоснованно я сомневаюсь — Бяша сам по себе ссыкло, а тут еще и тема для него щепетильная. За столько лет знакомства пора научиться признавать очевидные вещи. Петров позади казался немного дерганым, но, возможно, это только в сравнении с Бяшей так казалось. В остальном сидел вполне мирно. Каждый раз, когда я на него оборачивался, ловил на себе чужой взгляд. Шел третий урок. Это был нудный, долгий учебный день, вытягивающий соки своей затянутостью, и я разглядывал своего беззубого друга, погруженного в свои мысли, качаясь на хлипком деревянном стуле. В какой-то момент я выпустил из рук погрызанный карандаш и ударил по столу. Бяша повернулся, мы посмотрели друг другу в глаза, и я вскочил со своего места: — Можно выйти, — скорее утвердительно низко и громко произнес я и, не дождавшись ответа преподавателя, понесся из кабинета. Я ощущал спиной внимательный взгляд четырех глаз. Пару минут потоптался у входа в кабинет. Тер лицо, балансировал на одной ноге, ковырял носком ботинка пол — что называется ждал. Потом пошел в туалет, подумал, он поймет, там встретимся. Мы так часто делаем, если Бяша вообще появляется в школе: в случаях, когда заранее с урока свалить не успели, по очереди выходим прямо во время занятия. Встречаемся снаружи кабинета, а там уже находим себе приключения. Или приключения находят нас. Я прислонился к холодной кафельной стене спиной и достал пачку сигарет. Совсем скоро появился мой товарищ. Не опечаленный, но какой-то весь в себе. Понурый. — Не тужи, мой друг, и не ахай, — щелкнул Бяшу по носу, второй рукой протягивая сигарету, чтобы тот поджог. — Я не тужу, на, — он чиркнул зажигалкой, — думаю съебать. Глаза мои округлились сами собой. — Ле-е, ты че? Ты, брат, нос не вешай, голову не опускай, — я затянулся, дым пошел носом. Передал сигарету, — а то, гляди, и тебя опустят. — Фу бля, охуел? — он наконец-то улыбнулся. — Совсем уже берега попутал со своим. Он потом сделал странный какой-то вдох и закрыл лицо рукой, продолжая давить лыбу. — Ну-ка, ну-ка… — я пошел по комнате, комично засунув руки в карманы и чеканя шаг, — с кем это там я со своим? — и уперся в стену сбоку от Бяши. — Дружком, — смято улыбаясь пробормотал он. — Ну охуеть!!! — я всплеснул руками, изобразив недоумение, — Ты нарываешься! Выходи раз на раз! — Да-а, — Бяша смешливо проблеял, — я не потяну. — То-то же. Сел на корточки, почувствовав, как разрядился воздух. Мы продолжали передавать сигарету, сталкиваясь пальцами, и я почему-то снова подумал о Петрове. Кошма-а-ар. Комфортную тишину прервал звук открывшейся двери. В комнату вошел пацаненок класса так из девятого, худой и высокий, в неопрятно заправленной рубахе с грязными рукавами и штанах не по размеру. Он сразу же осекся. Я посмотрел на него внимательно. Он подошел к умывальнику, включил воду — он ждал, когда мы уйдем. Очень нагло. Он глянул на меня, почти сидящего на полу, через зеркало с каким-то опасливым пренебрежением, расстегнул верхнюю пуговицу и начал поправлять ворот. Я задумался и хлопнул затылком по стене. — Бяша, ты сегодня обедал? — спросил нарочито громко. Бяша сделал затяг и опустил ко мне голову, непонятливо нахмурившись: — Я, бля, не обедал, еще и одиннадцати нет, — он не понял мой недовольный взгляд, — какой обед нахуй? — Вкусный, заебатый, — сощурившись прошипел я и вернулся к повышенной громкости голоса. — Вот и я сегодня не обедал! Голоден, как собака. Мой одноклассник все-таки почуял неладное. Я посчитал, ему бы тоже неплохо поразвлечься. — Дружище, не одолжишь на покушать? — я встал с комичным кряхтением, подходя к пацаненку. Тот сделал оборонительный шаг назад. — Мы вернем, считай, сразу же, — я зубасто улыбнулся и развел руками в знак расположения. Он запаниковал — точно о нас наслышан. — У меня нет, — послышалось недовольное и неуверенное. — Пиздит, — подключился Бяша, выкрикивая сзади. — Не трогай меня, — скомандовал пацан. Я демонстративно поднял руки вверх, подходя поближе. Вода из крана продолжала течь. Я чувствовал, будто она бежит у меня внутри, внизу грудной клетки — горячие и холодные струи под огромным напором, вперемешку, соперничая, но не сливаясь. Это ощущалось предвкушение. Мы, как уже известно, не долбоебы. Но способы сублимации у всех разные, и нам, прохиндеям, не нашедшим в себе ни единого таланта или тяги к какому-нибудь делу, ради расслабления приходится дебоширить. Наверное, подло все это выглядит: пока кто-нибудь на скрипочке пиликает или рисует в маленькой книжице с блаженной улыбочкой на лице, мы школьников в туалете доканываем. Но, опять же, на любой упрек, вопрос или жалобу в адрес нашего образа жизни, традиционно один ответ: кристаллически похуй. — Никто тебя не трогает. С собой нет — вынесешь на переменке. Ты из какого класса? — я подошел почти вплотную — паренек уперся спиной в стенку. — Ты только, будь добр, пиздежом не балуйся. Мы это не любим. — Не любим, на, — подошел Бяша, — все равно узнаем, откуда ты такой взялся… — Если вы меня хоть пальцем тронете, я расскажу, что вы в туалете курите, — злобно, будто бы победно пробормотал несообразительный девятиклашка. — Борзый, — окончил Бяша. Я охнул, схватился за грудь, разыграв маленькую пантомиму сердечного удара. — Ты… правда расскажешь? — дрожащим голосом спросил я, изображая крайнюю степень страдания. Он недоверчиво кивнул. Я отнял руки от груди, покачал недовольно головой, медленно и устало растер лицо руками. Потом вмазал в стену рядом с его лицом так резко, как только смог, — Ты если расскажешь, ходить заново учиться будешь. Понял? Он вздрогнул. Старался сохранить прямое лицо — выходило с натяжкой. Меня эти кривляния раздражали; я схватил его за мятую рубашку. — Ты, сука, меня понял? — Да пошел ты, — буркнул он и совершенно несуразно попытался ударить меня в живот правой рукой. Сразу стало понятно — драка будет плевая. Я среагировал вовремя — не перехватил, но уклонился. Я взял его за горло, чтобы тот не брыкался — он начал только пуще граблями размахивать. Бяша выкинул бычок и деловито встал сбоку, наблюдая. — Че по бабкам, на? — довольно спросил он. У пацана таланта разговаривать с пережатым горлом не оказалось, и я решил отпустить. Он нелепо рванул вперед, я схватил его сначала за одну руку, а потом и за вторую, заломав обе за спину. Желание достать ножик ощущалось как щекотка под кожей. Я пнул его по ноге: — Отвечай. — Нихуя нет! — Пиздит! Пнул его еще раз. Он зашипел. — Процедуру будем повторять до момента исцеления, — констатировал я. Бяша хохотнул: — Че по бабкам? — с задором переспросил он. — Нет денег! — Значит, пока не разбогатеешь. Я увидел, что пацан намерен заорать — пережал ему рот рукой. С такими трудно возиться. Их измором брать надо. Бяша подошел поближе и, наконец, вмазал ему промеж ребер. Не очень сильно, но ощутимо. От толчка я пошатнулся. Ощущения эти трудно передать, тяжело обосновать их приятность. На короткий момент отключается любое рациональное восприятие: способность сопоставлять и сравнивать улетучивается, остается только концентрированная ненависть. Совершенно не обоснованная, высосанная из пальца, но оттого еще более чистая и искренняя, как что-то достоверное, первозданное, сокрушающее. Рамки стираются. В пределах конфликта решает сила и авторитет, которого добиваются силой. Это не просто потасовка — панацея: она дарует самоутверждение, позволяет избавиться от накопленного стресса и отвлечься от будничной суеты. — На перемене придем за деньгами, на. — Отдашь все, что есть, — проговорил я ему на ухо. Он уже не сопротивлялся почти, — советую не кричать. Какой класс? Я убрал руку. — Десятый «В», — проскулил он. Я снова пнул его по ноге. — А если без пиздежа? — И потише, — весело попросил заведенный Бяша. — Девятый «А» класс, — жалобно ответил он. Когда диалог начинает обретать такую интонацию, желание продолжать пиздилово обычно отпадает. Я подмигнул Бяше, тот отправил контрольный хуеплету в живот. За шкирку мы проводили его из туалета. — До скорого, дружище, — и захлопнули дверь. Я закручивал вентиль крана от умывальника. Бяша выглядел довольным. В кабинете после нашего возвращения будто небо прояснилось. Звонок прозвучал прочти мгновенно, — я окрестил этот урок лучшим за сегодняшний день — и уже на перемене я без задней мысли приземлился на пустое место рядом с Антоном. Бяша улыбнулся и вздохнул, закатив глаза. Но я этого не заметил. Типа. Я молча смотрел на Петрова, наклонив голову. Тот странно суетился, осматривая класс, почти не обращая на меня внимания. — Че ты трясешься? — поинтересовался я. — Я… — он прочесал взглядом класс, задержавшись на одной парте. Я даже оборачиваться не стал — и так знаю, что там сидит Полина, — русский не сделал. Петров виновато потупил голову, будто я мог его за это отчитать. Меня такая проблема, к примеру, не заботила. — Ну так… не расстраивайся? — ответил я в неловкой попытке оказать поддержку. Вот так дилемма! — А если спросят?.. — он зарылся руками в волосы. Блять, впервые не принес домашку? Я всеми силами старался скрыть ахуй. — Что с руками? Он кивнул на мои ладони, сложенные на парте. Костяшки краснелись, в некоторых местах заходясь темноватыми узорами — это последствия моей атаки на стену школьного туалета. — А что с ними? Некрасиво? — я прикинулся дурачком. — Красиво. И больно, — тихо ответил Антон, засмотревшись. Вот-вот он потянул бы холодные руки к пятнистым костяшкам, я отвечаю. Бяша, наблюдавший за картиной, уже в открытую цокнул языком и едва не рассмеялся — только вздохнул наигранно. Я зыркнул на него с выражением «ну да, вот такой вот он, а ты отвернись-ка нахуй». Потом оглянулся на Морозову. Сидит, цаца. Темные волосы руками перебирает, ножки сложила так аккуратно, закопалась в книжку какую-то, читает. Выражение на лице непонятное — кажется, что она погружена в сюжет, но я знал: она сейчас думает о том, как выглядит со стороны — глазки-то по страничке не бегают. Потому что чувствует, что я смотрю. Ну и Петров иногда поглядывает. Я хлопнул по коленям, выдохнув решительное «так», и поднялся с места. Направился в сторону Морозовой. Петров постеснялся, а вот мне стыдиться нечего. — Привет, Полина, не скучаешь? — я оперся о ее парту, стараясь не улыбаться слишком натянуто. Она подняла голову и широко распахнула ресницы. Посмотрела пустыми глазами. Да, типа не ожидала, что я подойду. Спектакль. Клоунада. Но надо. — Э-э-э, ладно. ты это, — ее молчание немного смутило меня, и я схватился за шею, — в общем, я попросить кой-чего хотел. Она опустила взгляд на парту, мягко закрыв книгу в твердой синей обложке. «Волосы Вероники». Мне это название ни о чем не говорило. Волосы Полины отчетливо пахли лесными ягодами — это правда только наполовину. Они пахли не лесными ягодами, а тем, что производители дешевых ароматизаторов решили назвать подобным образом — какую связь с действительностью имело это название, понять трудно. Запах приятен на первых порах, потом он начинает казаться слишком сладким, удушающим, в помещении будто становится мало места и воздуха, если прислушиваться к аромату слишком долго. Какие нахуй лесные ягоды? Это же чистой воды дихлофос. Но я только подошел к ней, и запах меня пока вполне прельщал. Я не знал, о чем разговаривать: хотелось бы зайти издалека, совершить какой-нибудь эффектный финт ушами из речевых оборотов в диалоге о высоком, но больше чем «епта» выдавить из себя не получалось. Тогда была выбрана стратегия «напролом». — Ну, Рома, — раздался тонкий голосок. Ей неловко быль со мной общаться. Все, что она обо мне знала, это то, что я люто сох по ней когда-то в средней школе. Ей тогда казалось это противным, вроде. Я так и не понял — забил. — В общем, по русскому с домашкой про-э-э… проблема возникла, я, короче, не сделал, — я глянул на нее жалостливо, — ты не подгонишь? — улыбнулся, старался поскромнее. — В долгу не останусь! Ее лицо изображало недоверие. Это вполне логично: она наверняка думала, что чернь вроде меня домашкой вовсе не интересуется — что, в целом, правда, но все равно как-то жестоко. Неприятно. Без лишних вопросов она выудила тетрадь из сумки длинными пальцами. Посмотрела на меня, на тетрадь. На тетрадь, снова на меня. Я взял за самый край, намереваясь забрать, но она не отпустила, когда я потянул на себя. Пришлось заглянуть ей в лицо. — Петрову привет передавай, — почти прошептала она и убрала свою руку от тетрадки. «О-ху-еть, » — подумал я, развернувшись, как робот, и устремившись к парте Антона. В голове першило. Я счел жест Морозовой наглостью высшей степени. Сел рядом с очкастым. Шлепнул тетрадкой о парту, продолжая смотреть впереди себя, проигрывая в голове слова одноклассницы. — Скатывай, — пробубнил я. Петров глянул недоуменно. Снял очки, протер. Прочитал имя на тетради, открыл, пробежался по записям. Засиял. — Спасибо, Ром, — немного стыдливо, но радостно сказал он. А щечки, щечки-то порозовели! Почти сразу он взялся за работу. Казалось, Антон получал удовольствие от одного прочтения мелкого разборчивого почерка: трогал строчки пальчиками, не спеша переворачивая страницы. Я ухмылялся немного грустно. Может, скажу ему как-нибудь. Ну, про Полинку. И хуй ей, а не переданные приветы. Нашла, блять, почтальона. Бяша, сидящий рядом, наблюдал и лыбился. Я подсел к нему за парту. — Добытчик, на, — хихикнув, прокомментировал он. — Дабытьтик, ня, — я перекривлял его шепелявость, — да пошел ты! На следующей перемене мы выдвинулись к расписанию. Нашли на плакате 9 «А», нагрянули в помеченный кабинет с визитом. Знакомого лица не обнаружилось. — Напиздел либо? — куда-то в воздух спросил я, стоя у двери чужого кабинета. — Да слинял он. Зассал, — подсказал Бяша. — Значит должен будет. — С процентами! — авантюристски подкинулся мой друг. Тогда я понял, что мне все-таки удалось его развлечь. И на душе как-то полегчало. Уроки закончились, и я подкараулил обоих в раздевалке, схватил под плечи и потащил из школы. Пока вел, то и дело ловил запах хвои — это не искусственный, настоящий запах, тянущийся от Антона — и косился на воротничок чужой рубашки. Мы довели Бяшу сначала. Он благодарно хлопнул нас по спинам и счастливо, но неуклюже зашагал домой. Без улыбки на это смотреть было невозможно. Возле дома Антона я зацепил его за куртку, притянув поближе. Среагировали оба так, будто ситуация рядовая. Маленькое расплывчатое коричневое пятнышко рядом с чужой шеей. Кажется самым темным пятном во вселенной в окружении сияюще-светлой кожи и ткани. Оно затягивало, как черная дыра. Как третий глаз Петрова, который всегда смотрит только на меня. Ебучая высохшая капля чая на одежде, которая заставляла меня мнить себя особенным — это ведь только я знал, откуда она там. Только я видел, что случилось потом. — Антон. — А? — без доли сомнения откликнулся он. — Постирай рубашку, иначе я нахуй с ума сойду. Он сразу же прикоснулся к воротнику — зараза, он знает! Специально не смыл! Рассмеялся. Я отпустил его. Он, сдавленно хихикая, зашел в дом. Думаю, его смех означал что-то вроде «моя рубашка здесь ни при чем». Я чувствовал, что ебучие пятна на воротничках еще минимум месяц будут мне в лучшем случае сниться, а то и наяву мерещиться.