Личное мнение.

Когда я вернулся домой, у нас отключили свет. За окном начинало темнеть, и я отрыл в ящике на кухне длинную свечку, припаянную одной стороной в стакан. Захватил ее с собой, поставил на тумбочку рядом с кроватью. Царапнул спичкой по коробку, поднес к фитилю, подержал, пока тот не загорелся, и стал думать. Петров однажды на крыше сказал мне, что побаивается моего «пытливого взгляда» — я, хоть и посмеялся, стал осторожнее смотреть на него. Он морщил нос от запаха дешманских сигарет — я старался меньше курить или не курить при нем совсем. Если мне все же приходилось это делать в его присутствии, то я отдавал Антону свой нож, чтобы чем-нибудь занять, и он неловко вертел его в руках, как новую игрушку, пока я стоял неподалеку, выдыхая, конечно же, в ровно противоположную от Петрова сторону. Я садился с ним за партой, гарантируя безопасность в школьных коридорах. Я поправлял ему шапку. Я миллиард раз поправлял ему шапку и ни разу не задумался о том, как это может выглядеть со стороны. Крупная желтая капля опускалась по вытянутому телу свечи. Я размазал ее пальцем. На месте сидеть не хотелось — я подумал, что, может, все-таки стоит потерпеть до понедельника, когда мы неизбежно встретимся в школе, но мысль о том, что все воскресенье мне придется провести в мучительном ожидании, удручала. Приспичило действовать сразу, и из этого вытекал ряд проблем. Во-первых, я не знал, что говорить. Слова, которые я брякнул, выходя за порог Антонового дома, мне казались исчерпывающими, но самому ему наверняка необходимо было пояснение. Я долго и вполне умело балансировал на канате непрочного доверия Петрова и ожидаемо тупо оступился — веревка порвалась. Теперь надо было искать, чем ее склеить. Для Антона это, видно, много значило — то, что он меня рисовал. Он испугался не потому что боялся, что я надумаю лишнего — тогда бы я услышал тонну оправданий и, наверняка, попытку свести все в шутку; он испугался, что я что-то пойму. Он был уверен, что я что-то понял. И, как это обычно и происходит с Петровым, я не мог понять, понял ли я на самом деле хоть что-то. Я шлепнул ладонями по щекам. В последнее время Антона стало слишком много в моей жизни — куда не посмотри, все как-то к нему да отсылает — поэтому я быстро начинал скучать. Я был уверен, что у него со мной точно так же, и, естественно, если бы я умел рисовать, то тоже его рисовал бы. Это плохо или нет? С Бяшей было как-то по-другому — или проще, или скучнее. Поговорить так, как мы говорим с Петровым, я с ним не мог — а я ни с кем не мог говорить так, как говорил с Петровым. Да и представить себе, чтобы я сидел и думал вечерами о том, что же творится в Бяшиной голове, я способен не был. А кто был бы? Это же анекдот. Все знают, что в Бяшиной голове ничего не происходит. Я нахмурился и пошатал свечку — тень заколыхалась. На темной поверхности тумбы образовалось несколько крохотных лужиц стремительно застывающего воска. Я вгляделся в пламя, будто оно помогло бы мне найти ответ — что сказать Петрову? Огонь молчал. Я недовольно зажал фитиль пальцами и шикнул. Свеча потухла и задымилась, на прощание печально капая воском в стакан. Нечего тут реветь. Я откинулся на спину, уставившись в потолок. Голова загудела — что, что ему сказать? Я прижал пальцы к вискам. Все, что я мог подумать, я уже подумал. Придется импровизировать. Во-вторых, встретиться с Петровым в воскресенье у меня был всего один вариант — завалиться к нему домой. Там — мать. Не моя, чужая, конечно, мать, на которую надо мало-мальски положительное впечатление произвести — это вам не Бяшина курва, а наверняка интеллигентная женщина. Следовало показаться приличным. Я потрогал морду руками, будто это могло помочь мне понять, насколько я порядочно выглядел. На ощупь ничего нового. Я раскинул руки в стороны и уставился в потолок. Глаза привыкали к сумраку. Я попытался в деталях вообразить собственный внешний вид — фантазии рябили, растягивались, переливались цветами — преимущественно синим и серым. Собственное лицо выглядело то слишком хорошо, то изуродовано. В одну секунду видел его угловатым, в другую — вот оно, округлое и мягкое. Какой у меня цвет волос? Этот темноват, а этот светловат — или нет? Я закрыл глаза. Все, что я точно знал о своем внешнем виде — это, пожалуй, олимпийка, которую я мог представить одинаково хорошо в любых обстоятельствах. Мой взгляд уперся в потолок. Отсутствие света помогало: оно создавало идеальный контраст для бледных мягких щек и взъерошенных тонких волос, огромных серебрящихся глаз, покрасневших пальцев и пятна на воротничке рубашки — темнота послужила лучшим холстом для искусной картины. Настолько правдоподобно, что, кажется, можно потрогать: я вытянул вверх руку — ничего, кроме холодного воздуха, не почувствовал. А он, наверное, и есть такой на ощупь, если правильно потрогать — такой же прозрачный, как и на вид. Я все глядел в подернутые дымкой зеркальные озера, обрамленные белыми ресницами, глядел долго и пристально, и разглядел в них… Воскресное утро. Я, собравшись по-солдатски в самую немятую одежду из всей, которой располагал, натощак двинулся в поход до дома одноклассника. По пути в голове без конца играл какой-то марш, и я уговаривал себя не думать лишнего, чтобы не развернуться, не дойдя до горячей точки. И, прошаркав по деревянному крыльцу, я не замялся ни на секунду, не дав себе шанса на отступление: только приблизился — сразу забарабанил по двери. Я послушал напряженный вой ветра с минуту, — вчера, к слову, был штиль — после чего дверь недоверчиво приоткрылась. Показалась темная макушка. — Вы к кому? — голос женский, строгий. Точно мать. — Здравствуйте, я к Антону, — неловко прокашлялся, — я его одноклассник. Дверь прикрылась, и через маленькую щель я услышал крики «Антон, это к тебе» и «какой еще Рома?», а затем стремительный топот вниз по лестнице. «И правда, какой еще Рома?» — подумал я. Недолгое ничего, после которого дверь вновь распахнулась. В проеме молча стоял Антон, за его спиной — уперев руки в боки, темноволосая женщина в фартуке, с тонкой серебряной цепочкой на груди. Темноволосая, значит. Я отмахнулся от неуместных мыслей и понял, что мне опять придется говорить первым. — Привет, Тох, — я снова помялся на месте, — я, в общем, это… поговорить хотел, — и громко-громко шмыгнул носом, чтобы как-то заполнить тишину. Антонова мама восприняла этот звук как сигнал: неодобрительно нахмурилась и положила руку сыну на плечо, отводя от прохода. — А ну заходи в дом, замерзнешь, — сказала она и отошла в сторону, ведя за собой и Петрова. Я тогда пока не понял, радоваться мне или нет, но ноги отряхнул тщательнейшим образом. Вчера еще тихий дом сегодня шумел — под натиском ветра деревянные брусья и доски скрипели, звучно терлись друг о друга, издавая утробный треск и скрип. Было в этом что-то пугающее и успокаивающее одновременно. Я закрыл за собой дверь так же осторожно, как день назад — точно, она же думает, что я тут впервые! — и на всякий случай начал активно оглядываться по сторонам. — Карина, — женщина кивнула, стоя поодаль, и представилась. — Роман, — я там чуть реверанс не ебанул, стараясь выглядеть культурно настолько, насколько мог. Антон чувствовал себя неловко. Он посмотрел на мать, та повернулась на него. Несколько секунд диалога взглядами, который меня немного позабавил, после чего Петров махнул рукой в жесте «за мной» и поднялся по лестнице. Я зачем-то бросил хозяйке: — Мы недолго, — и побежал за ним, попутно закинув на вешалку тонкую куртку. Он завел меня в свою комнату, подождал, пока я войду, и захлопнул дверь. Потом снова молча встал лицом ко мне. Я не собирался говорить первым. — Ну ничего себе, Роман… — начал он. Я почувствовал свою маленькую победу. — Роман, хули, Роман, — я сел на кровать, — давай разбираться, Антошка. Ты у меня так просто с темы не слетишь. Я посмотрел на него. Терракотовый — я не ебу, что это за цвет и, вполне возможно, никогда его не видел доселе, но блябуду, именно этот оттенок приобрело его лицо в тот момент. Чисто фонетически будто расстрел из автомата: тер-ра-ко-то-вый, — и Антон, в целом, и выглядел так, будто узнал, что мучительно умрет под пулями огнестрельного. — Успокойся, я без претензий сюда пришел, — сказал я, сообразив, что изначально выбрал неправильную интонацию для переговоров. Хотя на самом деле я-то с претензиями и пришел. Антон повержено плюхнулся на кровать справа от меня. Я проводил мозговой штурм — подбирал слова — и результатов в ближайшее время не предвиделось. Говорить не получается — значит, надо делать. В тишине я закинул руку ему за спину, положив на дальнее от меня плечо, а подбородок уместил на ближнем, почти вплотную разглядывая его в профиль. Он замер, боясь пошелохнуться. Смотрел куда-то в сторону напряженно закрытой двери. Я вздохнул, он немного дернулся — значит, щекотно. Я улыбнулся: выходит, не так уж просто меня игнорировать. Я прикрыл глаза, чтобы собраться с мыслями и подождать, пока Антон привыкнет к нашему положению в пространстве. Пока что и у меня, и у него получалось не очень: плечи его были напряженно приподняты, и устроился я на них не так удобно, как мог бы, если бы тот расслабился, а еще от него пахло сгущенкой, потому я думал скорее о сладком, чем о путях достижения перемирия. Тогда я попытался не думать ни о чем вообще. Приблизительно минуту мы сидели молча. Антон все не мог привыкнуть — вцепился пальцами в одеяло, но дышать, вроде, стал ровнее. У меня в голове звучал умиротворяющий белый шум, который мелодично мешался со звуками поскрипывающего дома. На лице Петрова в такой позиции я мог разглядеть самые мельчайшие эмоции — и пока я роднился с дзеном, преисполняясь в спокойствии, у него в голове, похоже, гудела пожарная сирена. Я поднял руку и стянул с него очки — тот немного пришел в себя. Проморгался, окинул меня взглядом, но тут же осекся — испугался короткой дистанции между нашими лицами. А мне не страшно. Он был точно таким же, каким я видел его вчера на потолке у себя дома. — Если бы я умел рисовать, то тоже тебя рисовал бы. Прозвучала роковая тишина. Антон глубоко вдохнул и выдохнул в попытке успокоиться. Разжал плед, совсем немного повернул на меня голову. Смотрел все еще куда-то в сторону, но я был уверен: боковым зрением он меня разглядывает. Я палил в упор. На уголке чужого рта заметил каплю белого сгущенного молока. Сглотнул. Сглотнул шумно. Петров дернулся, отодвинулся — я убрал голову с его плеча, а руку перетянул на другое, где раньше покоился подбородок — там ее и оставил. Антон повернулся ко мне лицом, закинув одну ногу на кровать, согнув в колене; я так и сидел, развернутый к нему только корпусом. Он опять без очков: я сам их снял — вырыл себе могилу. Наконец-то смотрит на меня, не прикидываясь, в открытую, и молчит. Ухватился за предплечье руки, которой я его держал: я думал, скинет, а он взял и держит. Время шло медленно. Я не думал о том, как мы выглядим со стороны, что неслабо помогало мне сохранять мировое спокойствие. Я был готов ждать пока Петров соберется с мыслями хоть целые сутки. Он смотрел буквально не моргая — глаза стали стеклянными. Что у него в голове? Я сделал предположение. — Может, ты хочешь попросить назад свои очки? — голос сел, получилось шепотом. Он не шелохнулся. Так же тихо, медленно ответил: — Нет, я не хочу. Желания двигаться не было никакого — мне подумалось, что Антон заморозил меня одним взглядом. Веки почему-то потяжелели, я стал физически ощущать время: липкие секунды и вязкие, тягучие минуты. Я рассматривал лицо Антона уже в сотый раз, мне не надоедало; а он мое, чтобы вот так, пожалуй, в первый. Может, пытается запомнить, как я выгляжу? Может, нарисует еще один портрет? — Пожалуйста, скажи, что ты не злишься на меня, — едва слышно попросил он. Я опешил. — Я не злюсь на тебя, — быстро пробормотал я. Он чуть-чуть сжал ладонь на моем предплечье. — И что ты не смеешься надо мной. — И я не смеюсь над тобой. По фарфоровым щекам покатились две слезы. Он все это время держал глаза открытыми: я не знал, плачет он от этого, или из-за чего-то еще. Антон опустил голову и потянул вторую руку к моему плечу. — Тох… ну, Тоша… Я изо всех сил старался не звучать охуевше: он вскарабкался на кровать, поджав под себя колени, и упал на меня всем своим весом, завернув руки вокруг шеи. Я обнял его в ответ. Под тонкой футболкой почувствовал косточки на чужой узкой спине — вот тогда мне будто наковальня на голову ебнулась — пришло осознание. То, какой Антон тощий, - ну, маленький - больше не забавило: я сидел, ощущая, как неуместно горячили мои скулы, и надеялся, что Петров никогда не решится отодвинуться и взглянуть мне в лицо. Он, как обычно прочитав мои мысли, это и сделал — сам меня не отпустил, но отстранился, привстав на коленях. Я глядел снизу вверх. — Тогда прости, — я переживал зря: он такой же красный, как я, но еще с мокрыми щеками, губами раскусанными нещадно. Я машинально высвободил руки, чтобы смахнуть слезы с чужого лица, а потом схватил его поплотнее, носом упираясь куда-то в район солнечного сплетения. — За что? — За все, что сделал, — ему на самом деле было комфортно извиняться, насколько я понял. Он сам не всегда знал, за что. — Ты думал, я злюсь? — Да, — все так же тихо ответил он и закопался пальцами мне в волосы. Я испытал дежавю. Еще в прошлый раз было понятно, что Антон был бы не против меня потрогать. Я все больше ощущал, что тоже совсем не против. — И злился сам на се… Петрова оборвал стук в дверь, после которого она сразу же распахнулась. — А что это вы тут де…лаете?.. Мы отлетели друг от друга со скоростью света, и я больно въебался боком в перекладину на изголовье, при этом кровать раздалась таким диким скрипом, что на фоне предшествующей тишины этот звук показался оглушающим. Я поморщился, сел по возможности ровно. Передо мной стояла шестилетняя девочка, до ужаса похожая на Антона. Совершенно такая же белокурая и бледная, но в смешных узорчатых колготках и ростом поменьше. В остальном — одно лицо. Я собрался: улыбнулся и встал с кровати, протягивая руку Антоновой сестре: — Здравствуй, Оля. У меня слегка закружилась голова — такой легкости я в жизни не ощущал. Будто бы к шее привязали штук двести воздушных шаров: это Антон наделил меня умением левитировать через физический контакт? Или я просто не похавал с утра? Оля смотрела на меня, как на инопланетянина. Я взмолился, чтобы мне удалось перевести тему, и наклонился. — До чего же у тебя красивые глаза! — театрально удивился я. Она распахнула ресницы еще шире, удивлено проморгалась и неуверенно пожала мою руку, скромно улыбнувшись. — Спасибо… — Рома, — перебил я ее. — А я знаю! — без тени сомнения ответила она. Я вскинул брови и посмотрел на Антона: его эта ситуация добивала, и цвет лица одноклассника уже был вполне сопоставим с густым томатным соком. — Тоша, что с тобой? Тебе плохо? — она подошла к брату и забралась на кровать, чтобы приложить ладошку к его лбу. — Ты весь горячий! — Подтверждаю, — зачем-то вслух бросил я. Петров на грани обморока, младшая в недоумении. — Надо позвать маму? — Маму не надо, — мгновенно реабилитировался Антон, — я в порядке. Просто жарко. Я не сдержал смешка. — Жа-арко?! — возмущенно пропищала Оля. — У нас холодно вообще! Я тряхнул головой. — Да ну, все нормально, — Оля смотрела на меня с интересом, — просто в разных комнатах разная температура. Не переживай, проветрим — оклемается. — Окна нельзя открывать, — с важным видом декларировала она. — Это еще почему? — спросил я. Она посмотрела на брата, тот отрицательно помахал головой. Потом обратно на меня: — Потому что это запрещено. — Кем? — Правилами. — О как. Я покосился на Петрова, он потихоньку приходил в себя. — Почему нельзя открывать окна, скажи мне, Тоша? — я подразнил Антона обращением и приблизился к нему с напускным интересом. Я по большей части забавлялся. — Просто не стоит, — смущенно нахмурился он и ощупал покрывало в поиске очков. Я подал их ему. Оля вцепилась ему в плечо, не отрывая от меня пристального взгляда зеленых глаз. — Рома, ты любишь сгущенку? — неуверенно начала она. Я взглянул на Антона. Он улыбнулся почти неразличимо. — Люблю, — радостно ответил я, — у вас как раз есть немного. Девочка вытянула шею и приоткрыла рот — удивилась. — Это ты откуда… — покосилась на брата, — ты ему сказал? — Ни слова не говорил, — как-то горделиво ответил Антон и пожал плечами — «ну вот так вот». — Тогда как ты это понял? — Учуял, — ну и увидел совсем немного. Немного, зато как сладко. Оля недолго промолчала, потом закивала головой. — Волчок, — сказала она. Антон улыбнулся растерянно. «Так это у них общая тема.» Это меня в Антоне всегда поражало: смотря на людей, ему удобнее сравнивать их со зверьками. Странно было осознавать: то, что для меня — обычная толпа школьников в столовой, для него — чьи-то морды и лапки, тесно переплетенные в одну массу. — Мы поделимся, — сказала Оля. — Конечно, поделитесь, — хмыкнул я. — Иначе я вас съем. Антонова сестра выглядела ошарашенной. Она подскочила со звуком «ой» и побежала в соседнюю комнату. Оттуда я услышал высокое «иди сюда!». Я встал и повернулся на Антона: — Особенно тебя. Он наклонил голову на бок. — Ты обещал, что не станешь. — Правда? — И ты опять не помнишь, что сам и говорил, — он скромно улыбнулся. Мне вообще-то не нравилось, когда меня поправляли, но Петрову было можно. Ему можно было исправлять что угодно - хоть библию с красной ручкой читать. Он об этом, конечно же, не знал. — Тогда не стану. Постараюсь не кусаться. Он кивнул. Я пошел в соседнюю комнату вслед за его сестрой. Там Оля всучила мне кусок хлеба со сгущенкой, после чего сообщила, что я вкусно пахну. Я взглянул на подошедшего Антона: «твоя малолетняя сестра тащится от запаха курева». Он посмеялся. — А мне нравится цвет твоих волос, — комплимент за комплимент. Рядом стоящий Антон слегка зарделся — сестра тоже. Джекпот. Одним выстрелом двух… зайцев? Зайца и мышку. Пожалуй, их. Вскоре я сослался на большой объем домашней работы — на самом деле, я в своем уме и на эту мелочь хуй клал — не хотелось портить выходной маленькой девочке, которая то и дело тянула Антона за край футболки — они поставили мультик на паузу, и ей не терпелось вернуться к просмотру. Я бы мог сесть с ними, но страх испортить все, что я только-только наладил между мной и Петровым, оказался сильнее желания посмотреть «Питера Пэна», начиная с середины. Я благородно попрощался с Олей — девочка была до ужаса забавная — и вышел из комнаты с мыслью, что мы еще не раз встретимся. Антон проводил меня до входной двери, где неуверенно мялся, пока я облачался в куртку. Он подошел и протянул мне руку, за что-то поблагодарив, я потянул на себя — мы обнялись. Он отошел с очень довольным и смущенным видом. Я смотрел ему в глаза, улыбаясь. — До свидания, теть Карина! И до момента, когда она успела выбежать в прихожую, я захлопнул дверь. Домой шагал практически вприпрыжку. Завтра в школу.