десятый уровень

— С добрым утром. Ремингтон едва разлепил веки. Голова гудела так, как если бы его били по ней арматурой и без перерыва часа минимум два, а тело ломило похлеще, чем при любой лихорадке. Лейт давно не чувствовал себя настолько разбито. Во всех планах. Первое, что он увидел — знакомый до тошноты потолок. Когда, наконец, мозг немного проснулся, до него дошёл и чужой голос, раздававшийся чуть поодаль, где-то возле окна. — Ты как? Ком застрял где-то в горле и отчаянно норовил вырваться наружу. Голос Эмерсона теперь вызывал смешанные чувства: ни злость, ни ужас, ни радость, ни тем более облегчение, а что-то настолько перемешанное между собой, что Ремингтона без шуток тянуло блевать. Он не забыл. Не забыл ничего из того, что было вчера. Ни драку, ни таблетку, ни разговор — более того, внутри поселилось ощущение, что всё произошло словно только что. Ну или, хорошо, час назад максимум. Рем не то что не знал, как ему в глаза теперь смотреть соседу, — он не знал, как в принципе на него смотреть. — Хуёво, — выдавил из себя Лейт, кое-как сев на кровати. Каждое движение отдавало ноющей, тягучей болью, расплывающейся по всему телу, от которой хотелось выть. Для него стало действительно большой победой сдержать даже один звук в себе. — Это я вижу. Эмерсон усмехнулся, пока застёгивал пуговицы рубашки. Господи, как же хотелось съездить этому ублюдку по хитрой роже, да сил не было, а на одном настрое вывезти сложно. — Видит он, бля, — прошипел Рем, поднимаясь на ноги. Походка всё ещё была шаткой, но, слава Богу, что вообще мог стоять. — На себя посмотри лучше. — Эй, остынь! — Барретт резко выставил руки в защищающемся жесте. — Я всего лишь факт сказал. Он действительно не хотел сейчас его стебать и злить — не та ситуация — но, бля, Эмерсон состоял из желчи; это уже стало не образом, а его неотъемлемой частью. Тем, что не вырвать, даже содрав кожу и добравшись до самых костей. Ремингтон не то что не находил ответа — сил просто не было. Совсем. Тут найти силы встать — победа, о каком адекватном диалоге шла вообще речь? И, кажется, до Эмерсона с опозданием, но дошло, насколько всё было плохо и бесполезно, потому что он, наконец-то, заткнулся. Рем, едва перетаскивая своё ватное и непослушное тело, кое-как стянул с себя вчерашнюю одежду, в которой дрался, а потом и спал, и принялся искать что-то нормальное на замену. Вместо нормальной речи выходило бормотание под нос, и Барретт, даже не пытаясь разобрать хоть что-то и отбросив желание спросить, нужно ли соседу что-то конкретное и вообще помочь ли в поисках, закончил таки с утренним ритуалом «превращения в человека» и подошёл к комоду. Первый ящик, шелест блистера, несколько таблеток на языке — настолько привычно, что уже и не замечал всех этих действий. Только Ремингтон замечал. — Тебя… Не заебало эту херню жрать? — выдавил он из себя, усевшись на кровати снова. В его слабых руках была сменная одежда, скомканная так, будто никогда не видела утюга. Эмерсон не сказать, что удивился этому вопросу — ему это просто надоело. Серьёзно, Рем теперь каждый раз будет это спрашивать? Разговор же был и с предельно ясным посылом: не лезь, блять, в мою жизнь. Или до него не доезжало, или ему не к чему доебаться. Барретт третьей стороны не видел и не знал, была ли она вообще. Не видел, что соседу не насрать на его здоровье и то, к чему всё могло привести. — А тебя не заебало ко мне лезть? — съязвил Эмерсон в ответ. — Меня заебало... — Реми говорил медленно, еле выдавливая из себя звуки, попутно переодеваясь. Пытаясь, точнее. — ...что ты даже не пытаешься. — Не пытаюсь что? — Перестать. Эмерсон удивлённо выгнул бровь. Он что, действительно тогда со стенкой говорил? — Ты же убиваешь себя, — продолжил Ремингтон шёпотом, потому что так было легче говорить. — Я повторяю в последний раз, — уже без тени раздражения процедил Эмерсон, — это не твоё собачье дело. Разговор окончен. Ремингтон мог только вздохнуть, опустить взгляд на свою одежду и продолжить собираться. Эмерсона не удастся вразумить — он слишком твердолобый, слишком упрямый и слишком самоуверенный. Зачем тогда пытаться? Невозможно помочь тому, кто не хочет протягивать тебе руку в ответ. Но вот Ремингтону всё равно хотелось, несмотря на то, что его только кусали в качестве отклика. «Да и пошёл ты». Пора перестать пытаться. В конце концов, кто кому хуже делает? Проблема в том, что Лейту ну уж совсем не всё равно на него даже после всего, что между ними произошло.

* * *

Ремингтон поклялся себе больше никогда, никогда не заходить к Костелло. Хоть под страхом смерти, под дулом пистолета — никогда. Ко второму уроку его почти полностью отпустило, но уж настолько сильно на него повлияли вчерашний день и сегодняшнее утро, что кабинет психотерапевтки он будет, кажется, обходить до скончания времён. До самого побега точно. Опыта подобной терапии оказалось достаточно, чтобы на всю жизнь запомнить и сторониться врачей, калечащих голову. Эмерсон вёл себя, как ни в чём не бывало: всё такой же воодушевлённый своим планом и предстоящей свободой, всё так же без умолку болтал, когда только выдавалась возможность. Интересно, это таблетки так помогали или просто давала о себе знать та часть его расстройства? Реми уже перестал различать, что есть что. Да и смысла особо не было, потому что Барретту успешно удавалось всё смешивать. Эмерсон казался ему ходячим хаосом, каким он не являлся, когда Ремингтон только сюда прибыл. И ему было, мягко говоря, непривычно наблюдать за таким соседом. Он и до вскрывшегося факта употребления был странноватым, мутившим воду парнем, но теперь это превратилось в нечто, что Рем мог описать никак иначе как безумие в непонятном ему проявлении. И это пугало. Особенно пугало то количество таблеток, которое Эмерсон закидывал в себя. Лейт видел, как тот на перемене перед третьим уроком бегал в их комнату, уже вполне понятно зачем. Утром было, вроде, три, сколько на сей раз? И сколько будет дальше? К чему это приведёт? Что будет с ними дальше? Реми старательно отбрасывал эти мысли, но получалось, мягко говоря, плохо. Он злился, разочаровывался, но сделать ничего не мог. Не придушить же соседа на месте! Нет, мог, конечно, но… Больше хотелось выбросить эти сраные блистеры, дать подзатыльник и обнять, сказать что-то, чтобы до этого дебила с грязными патлами дошло, что можно обойтись и без этого. «Зависимого не переубедишь». Что правда, то правда.  Но ему так хотелось... — Эй, Рем, — тихий голос Эмерсона с соседней парты вырвал его из потока мыслей. Настолько резко, что Ремингтон чуть заметно дёрнулся от неожиданности. — Бирсака сегодня выпускают. В столовой скорее всего уже будет. — И к чему ты это? — поинтересовался Ремингтон шёпотом, подвинувшись к краю стола, к Эмерсону ближе.  Присмотревшись, Лейт кое-что заметил: у Барретта тряслись руки. Слабо, но всё равно видно — по крайней мере, ему. Опустив взгляд на пару секунд, то увидел, что тремор поразил и ноги. Сам же Эмерсон, несмотря ни на что, выглядел вполне обычно: расслабленно, в глазах виднелась эйфория и кайф непонятно от чего. Нервное? Не похоже. Реми иногда дёргал ногами, когда было невмоготу сидеть на месте долгое время, когда что-то злило, но сосед… Был абсолютно спокойным. Уж на вид точно. — М?.. — переспросил парень. — Не, ни к чему, — отмахнулся Эмерсон, отведя взгляд. Он как будто либо витал в своих мыслях одновременно с разговором, либо почти тут же забыл, о чём говорил.  Ремингтон никогда не видел соседа таким… Рассеянным.  — Просто к сведению. Чтобы ты знал и… Всё такое. Лейт нахмурил брови. Эмерсон, так-то, никогда ничего не говорил «просто к сведению», он явно что-то ещё хотел сказать.  Но будто забыл. А Эмерсон никогда ничего не забывал. Ни при Ремингтоне, ни в их разговорах. — Всё нормально? — спросил он тихо, но в ответ услышал лишь громкий визгливый голос старой карги учительницы: — Лейт, не мешай вести занятие! Ремингтону пришлось закатить глаза и сесть нормально, но глаз от Эмерсона не отвёл. Он не умел читать мысли, не обладал сверхспособностями, но тут не надо быть экстрасенсом, чтобы понимать — с соседом что-то не так. Да пусть лучше ему так казалось, но для Реми спросить всё равно необходимо. Показалось — окей, но уже спокойнее станет от мысли, что просто ошибся. Эмерсон не ответил и больше на него не смотрел. Либо не услышал, либо не захотел больше говорить. Любой из вариантов подходил, но Рем неизменно склонялся ко второму. Барретт не глухой, а вот резко заткнуться, когда это не нужно — умел и практиковал не раз. За это хотелось вдарить по роже, но пока что драк ему хватило сполна, да и драться с Эмерсоном для Ремингтона — всё равно, что с инвалидом. Настолько тот был хлипким. Прозвенел звонок — урок закончился, и ученики тут же рванули в столовую. Ну, кто как: Ремингтон не особо торопился, потому что ждал Эмерсона. Тот был удивительно медленным, но всякое бывает, хотя от таблеток, да и в мании в целом, он обычно был наоборот — энергичнее некуда.  — Я в комнату пойду, заберу кое-что и приду, — бросил он негромко, будто это было тайной, на выходе из класса.  Реми ничего не оставалось, кроме как согласно кивнуть и пойти своей дорогой, пусть и любопытство пылало внутри от желания узнать, что конкретно возьмёт сосед. Он не обязан бегать за ним, как шавка за хозяином, и проверять, что там на самом деле собрался делать Эмерсон — они не дети, даже не братья, чтобы так друг за дружку волноваться и гоняться. В конце концов, люди уже взрослые, до совершеннолетия рукой подать. 

* * *

Барретт оказался прав: Бирсака и в правду выпустили, сидел за столом с классом и в особенности с Оливером, но был тише воды ниже травы. Даже взгляда не поднял, когда Ремингтон прошёл рядом с ними с подносом и сел неподалёку. Сломался? Мозги встали на место? Иное чудо? Что бы там ни было, лучше так, чем очередная драка, которая неизвестно чем закончилась бы. Хоть он и чувствовал, как Оливер сверлил его взглядом, пока Лейт ел отвратительную на вкус (да и на вид) запеканку, но двигаться в его сторону никто не смел.  «Может, дошло, что иначе проблемы будут у всех».  Ремингтон ел неспешно, изредка задерживая дыхание, дабы привкус мерзкого завтрака не так сильно вызывал желание выблевать его прямо на стол. Он не обращал внимания ни на отбросов из «УО-10», ни на других им подобных классами ниже. Слишком был сосредоточен на еде и подавлении желания прилюдно её выбросить; сосредоточен на своих мыслях, которые хоть как-то помогали отвлекаться от ужаса в его желудке.  «А где Эмерсон?» Эта тема всплыла в сознании настолько внезапно, что Реми замер на несколько секунд с вилкой в воздухе.  Эмерсон не пришёл, при том, что завтрак почти кончился, и вот-вот начнётся следующий урок. Барретт, конечно, имел свойство приврать, но вроде тот ясно и чётко дал понять о своих планах. С другой стороны — хер знает, чем он там занимался. Может, зов природы чёрти какого характера… Реми интересовало не это — интересовало то, где этот хрен патлатый так долго возился. Что можно долго делать в их комнате? Дальше стены портить? Да там даже банально дрочить не хочется. Покончив с запеканкой, Лейт сдал тарелку толстой поварихе. Ноги сами стремительно понесли его в комнату, пока остальные ученики плелись к своим классам. Звонок — и коридоры опустели, лишь Реми остался, как будто никого и не было, кроме него самого. Он ни разу не метался, не было никакого внутреннего конфликта на тему «зайти внутрь без стука или всё же постучаться и подождать ответа» — нет, Лейт зашёл, влетел в комнату в одно мгновение. И то, что он увидел там… Мягко говоря, не приводило в восторг. Не мягко — напугало до усрачки. Эмерсон лежал на полу, со стеклянными глазами смотря на потолок, но взгляд будто сам по себе бегал туда-сюда, не в силах устремиться в одну точку, пока мертвенно-бледное тело подёргивалось в судорогах, а кривая ухмылка сияла на его лице. Довольно быстро пришло понимание, что он как минимум одним своим полушарием мозга уже не здесь, не в этом мире. Что Барретт ходил по грани прямо сейчас. Ремингтон никогда в жизни не реагировал с той скоростью, с какой оказался возле соседа, окружённого пустыми блистерами от тех самых грёбанных таблеток. Краем глаза прочитал название — прегабалин.  «Помогает расслабиться, чисто получить дозу хорошего настроения». Получил, блять, особенно Реми. Просто отменное настроение, улётное. Ведь он всегда мечтал спасать людей от передоза, спасибо за охуенный шанс! — Блять, дыши только, — шипел Лейт, одновременно будучи злым и настолько напуганным, что едва сдерживал собственную дрожь, иначе поднять Эмерсона он просто бы не смог даже при желании.  Когда Барретт оказался приподнятым и поставленным на колени, развёрнутым к Ремингтону спиной, тот смог почувствовать, как билось чужое сердце. Как сильно изменилось его дыхание, которое стало медленным и поверхностным, и с каждой минутой становилось всё реже и реже, всё хуже и хуже.  Если бы Рем пришёл позже… Он даже думать боялся, что мог бы увидеть.  — Давай, Эми, придётся поблевать, только, сука, дыши, — бессвязно, на автомате выдавал Ремингтон, только лишь для того, чтобы продержать Барретта в сознании как можно дольше. Лейт был плох в оказании первой помощи и, мягко говоря, мало что знал, но до элементарных вещей догадаться мог. Быть гением здесь не пришлось: он сунул в чужой рот два пальца и протолкнул их как можно глубже, давил на язык, стараясь ничего в глотке не повредить и заставить Эмерсона выблевать всё, что тот проглотил. Ремингтон ненавидел его. Ненавидел до боли в груди, до вскипающей от ярости крови и покалывания на кончиках пальцев, но не мог оставить его умирать. Не мог не сделать хоть что-то, чтобы вернуть этого ублюдка сюда. Лейт мог уйти, мог не прикасаться к нему и просто позвать на помощь, но иначе бы Эмерсон двинул кони быстрее, а так Рем мог хотя бы дать ему шанс на выживание, и им — надежду на свободу, от которой отказываться всё ещё никто не собирался. — Нахуя, вот нахуя… — с нескрываемой злостью проговаривал Рем. — Ну давай, блять! — заорал, продолжая совать пальцы в чужую глотку.  «Как бы не придушить его ещё». И у Ремингтона получилось. Эмерсон закашлял, после чего все его таблетки с противной, мутной, желтовато-коричневой жижей с какими-то мелкими кусочками неизвестно чего (видимо, вышли ещё и остатки вчерашней еды) вышли наружу и оказались на полу довольно большой лужицей. Парень затрясся сильнее, из носа вытекала та же жидкость, что и тянулась изо рта вязкой слюной. Барретт продолжал уже сам, без помощи, срыгивать всё, что было внутри его желудка, пока Реми стряхивал попавшую на руку рвоту и держал тело в одном положении, потому что иначе Эмерсон не удержался бы сам и упал бы в эту сраную лужу лицом.  В комнате стоял отвратительный запах испражнений, Ремингтона затошнило только от одного «аромата» и вида соседа, но держался. Держался, потому что у него получилось хоть как-то промыть желудок Эмерсону, что получилось дать ему шанс на спасение, и совсем не время устраивать истерики, орать и метаться — время принимать решения, и как можно скорее. Лучшее, что пришло Реми в голову, пока он держал соседа одной рукой, чтобы тот спиной прижимался к его телу — позвать на помощь. Хоть кто-то должен был услышать, хоть кто-то. Один Ремингтон не справился бы — он прекрасно понимал, что сделал всё, что было в его силах.  — На помощь! — закричал Лейт как можно громче, пользуясь, наконец, по назначению своим звонким голосом. — Кто-нибудь, на помощь!  Реми сделал передышку на пару секунд, чтобы набрать воздуха в лёгкие. — НА ПОМОЩЬ! — Это был максимум, предел возможностей его голоса. Ремингтон кричал, срывая глотку, и даже если и сорвёт — плевать, главное, чтобы он был услышан. — КТО-НИБУДЬ! ПОЖАЛУЙСТА! Было лишь одно желание — зарыдать. От ненависти, обиды, ярости и отчаяния, что всё это происходило с ним, с Ремингтоном, который просто хотел свободы. И с Эмерсоном, который поднял его боевой дух, помог увидеть чёртов свет в конце туннеля, а в итоге почти бессознательно трепался в импровизированных объятиях и выблёвывал из себя дрянь, что запихнул в себя сам. Дрянь, что могла убить его в любой момент. «Я не вытащу тебя из передоза» — да хуйня всё это, Рем опроверг собственные слова с помощью того же Эмерсона. Вытащил. Как смог, но вытащил. Помощь, на удивление, ждать долго не пришлось: на его вопли сбежались и другие ученики, и сотрудники интерната, которые оттянули Лейта от соседа и подхватили Эмерсона под руки, уволакивая чёрт знает куда. Реми остался сидеть на полу, возле своей кровати, пока пытался отдышаться и прийти в себя, осознать до конца, что произошло. Кто-то из, кажется, учителей щёлкал перед его глазами, пытался расспросить, но единственное, что смог подросток — показать пальцем на пустые блистеры. Слава богу, этого оказалось достаточно. — Выйди из комнаты, сейчас придёт уборщица, — расслышал Реми, но не пошевелился.  Столпившихся зевак быстро разогнали, и он остался один. Опять. Только его потряхивало от страха не из-за факта очередного времени в одиночестве, нет. Его трясло от осознания, что где-то там, наверное, в лечебке, был Эмерсон, и неизвестно, как он и что с ним. Достаточно ли было того вызова рвоты, действительно ли это помогло Барретту, или дела обстояли гораздо хуже? В комнате, в которой стоял мерзкий, пронизанный безысходностью смрад, Ремингтон ощущал себя ещё более безнадёжно, чем когда-либо в своей короткой жизни.

* * *

В лечебном отделе интерната было темно и тихо, как и обычно бывало везде перед отбоем. Лёгкая прохлада била по ногам, отчего Эмерсон пытался, как мог, забиться под одеяло сильнее. Оно, правда, принесло бы больше пользы в качестве половой тряпки. Барретт не особо много двигался из-за капельницы в его правой руке, которая ужасно болела, как и, впрочем, всё остальное тело. Ноющая боль его не покидала и, видимо, пока не собиралась, но Эмерсон постепенно начинал к ней привыкать и просто старался сильно не шевелиться, чтобы не делать себе хуже. Хотя, казалось бы, хуже уже некуда. Среди темноты и гнетущей тишины, которую разрывал лишь свист сквозняка, Барретт смог расслышать аккуратные, медленные шаги, приближавшиеся к его койке. Эмерсон поначалу мог видеть только очертания чужого силуэта, но этого было достаточно, чтобы понять, кем же являлся незваный гость. — Тебе стоило бы готовиться ко сну, Рем, — слабо ухмыльнулся Барретт, а в слабом, проникающем в помещение фонарном свете, ему, наконец, удалось разглядеть соседа. И теперь ещё и спасителя. — Не тебе указывать, что мне делать, — тихо, срываясь на громкий шёпот, ответил Реми, усевшись рядом с парнем. — Как ты? — Так себе, но жив и уже хорошо, — честно признался Эмерсон. — Сказали, что если бы не ты со своими воплями и если бы не вызвал рвоту, то я бы уже был как минимум в коме. На лице Ремингтона не было ни единой эмоции. Он сейчас представлял собой какой-то камень, а не человека, но объяснение этому было довольно простым: этот день выбил его из колеи, забрал все существующие эмоции, не оставив ничего, кроме тревоги и злобы на этого полудурка, который ещё смел улыбаться. Лейт не был в силах что-то выдавить из себя в ответ. — Я переборщил с дозой. Я… проебался. Крупно. — Эмерсон сглотнул, дёрнувшись в попытке подвинуться ближе к Ремингтону, но, почувствовав стреляющую боль, остановился. — Правда, я… Я не специально это сделал. Думай, что хочешь, но это правда так. Реми продолжал молчать. Он слушал и одновременно пребывал в своих мыслях, что менялись с невероятной скоростью и были противоположны во мнениях.  «Он врёт. Ему не привыкать к вранью». «Нет, он не настолько прогнивший. Он правда переборщил. Если бы хотел убить себя, то сделал бы это по-другому». «Патологически врущая сволочь». И Рем уже не знал, чему именно хотел верить. Как бы там ни было, злости это не умаляло. — Обещаю, что такого больше не повторится. Я завязываю с таблетками. Окончательно.  — Как ты мне предлагаешь верить тебе? — Рем любопытно склонил голову, не сводя взгляда с «пациента». — Можешь следить за мной. Отбирать таблетки, выбрасывать, если я сорвусь. Избей, если совру. Делай, что хочешь, если тебе так будет легче поверить мне. Повисло молчание. Тягостное, напряжённое настолько, что его можно было ощутить в собственных лёгких похлеще, чем сигаретный дым. Тяжесть стала слишком невыносимой, и Эмерсон, наконец, выдавил из себя те слова, что не говорил никогда и никому. Как минимум, он ни разу не произнёс их искренне. Ровно до сегодняшнего дня. — Прости меня. Реми не дрогнул, как и какая-либо мышца на его лице, но эти слова… Поистине произвели впечатление. Глубоко внутри, скрывая настоящие эмоции, Рем не верил своим ушам и мозгу.  «Прости меня». Не день, а ёбанный пиздец. Эмерсон впервые в жизни извинился. Признал то, что он облажался, и то, что он тоже был на такое способен. Что он — не Бог, и до Ремингтона окончательно дошло, что Барретт — человек, и вполне себе хреновый, но и сам далеко не лучше, чтобы кого-то судить. Тот идеал, который Рем воздвиг в собственной голове, рушился сильнее с каждой секундой. И… это было вполне хорошим знаком, пусть и неприятным. Идеальных не существует.  — Я сдержу своё обещание, и мы выберемся отсюда, но без тебя справиться будет в три раза сложнее, — продолжал говорить тот же Эмерсон, пока в голове Лейта ломалось абсолютно всё. — Поэтому… Пожалуйста. Давай пойдём дальше. Прости меня за это. — Эмс неловко приподнял руку с иглой на долю секунды — это был его максимум.  — Я прощаю, — подал голос Рем, — но только попробуй проебаться ещё раз и, клянусь, я выкину тебя в канаву и даже не обернусь. Эмерсон усмехнулся в ответ. Вот это был его Ремингтон — да, злой, но настроенный идти до конца рядом с ним. И только с ним.  Они были только друг у дружки, как тогда верно подметил Лейт. В одной лодке, и если упадёт один, утонет и второй. Кому это надо?  — Спасибо, Рем.  Ремингтон поднялся на ноги, не проронив ни слова: сказать больше нечего. Он услышал то, что подсознательно хотел, выяснил, что к чему и почему, поэтому торчать тут теперь бессмысленно. Тем более скоро отбой, а Эмерсону нужен отдых. Если, конечно, заснёт без своих-то «волшебных» таблеток, но Ремингтона это не сильно интересовало. Он отошёл от койки на несколько шагов и резко остановился, как вкопанный. Эмерсон не сводил взгляда с чужой спины, ожидая чего угодно. Невысказанной обиды, злости — Барретт был к этому готов. Готов ко всему. Ремингтон так и не повернулся. У него нашлось, что сказать напоследок. — Эмерсон, — начал он, а в голосе впервые скользнула неуверенность, — ты мн… — Я знаю. — Нет, я не про то, что ты долбоёб, — отрезал Рем и всё-таки обернулся через плечо к собеседнику. — Я про… — Я понял, о чём ты. Я знаю, Рем.  Эмерсон снова вяло улыбнулся. — Прости меня.  Лейт смотрел. Ожидал хоть каких-то иных слов, чего-то ещё, но… Тишина. Лишь кривая, виноватая улыбка подростка, чуть не лишившегося жизни, а теперь мучившегося от своей глупой ошибки.  Но всё-таки Реми осознал, что… Достаточно. Ему оказалось достаточно того, что он сказал то, что хотел, и услышал то, что вполне ожидал. Продолжение разговора было бы лишним — понятно и без слов. Так же, как и зашёл сюда, Ремингтон тихо и почти мгновенно покинул лечебку, позволив им двоим остаться наедине со своими мыслями, какими бы они ни являлись. Уже не стоял вопрос: «забить или биться?», — ответ был очевиден для обоих.  Биться, несмотря ни на что. Что бы ни ждало впереди.  До самого конца. И только вместе.