десятый уровень

Вопреки всем тревожным мыслям и опасениям Эмерсона, Ремингтон приходил к нему каждый день. Ненадолго, тайком, как мышка, но он старался быть рядом. Пытался помочь соседу скоротать дни до выписки, чтобы тот от одиночества по возвращению не сошёл с ума. Не хотелось, чтобы Барретт пережил подобное, что и Рем в карцере.  Парень, в основном, рассказывал какие-то новости за день, а Эмерсон что-то добавлял от себя в ответ — точнее, выдавливал. Он прекрасно понимал, что сосед пытался сделать хоть что-то, но ему всё это было неинтересно. Однако… Лишь за одни старания можно было поблагодарить. Вряд ли бы кто-то другой решился вот так сидеть с тобой, зная, что любой лишний шум мог спровоцировать приход медсестёр, а после и выпроваживание взашей ослушавшегося запрета на посещение мальчишки, который касался не только его, но и вообще всех.  А Ремингтон решился. Ему-то, в принципе, терять нечего, кроме сообразительного, пусть и долбанутого, но союзника, так что вполне было бы неплохо сохранить ему хоть какие-то остатки здравого рассудка такой бессмысленной болтовнёй ни о чём. Это, всё же, лучше, чем тупо пялиться в стенку каждый день и перебирать в голове одни и те же мысли.  Эмерсон, что удивительно, относительно быстро встал на ноги. Капельницы отлично помогали, и довольно скоро его с миром отпустили, наказав, что не дай боже он окажется здесь с передозировкой ещё раз — одними капельницами не обойдётся. В ответ медсестра получила молчаливый кивок, а после и хлопок двери.  Худшее позади, не так ли? Эмерсон жив, почти здоров и уже отпущен на «волю».  Хер там плавал.  Восстановление в обычных стенах оказалось ещё хуже, чем передозировка… — Да просыпайся ты, ебать тебя в корень!  …ведь подобные вещи теперь стали каждодневным мучением. И то — это ещё цветочки.  Ремингтон с силой дёргал соседа за плечо в попытке пробудить ото сна, что явно являлся кошмарным. Иначе бы Эмерсон не орал на всю комнату как резанный какие-то случайные слова, которые Лейту казались вообще никак не связанными друг с другом. С соседа стекал холодный пот, он дёргался и чуть ли не прыгал по кровати, шумно и рвано дышал, как при истерике, но после последнего сильного толчка глаза, наконец, открыл.  Реми ещё никогда не видел столько ужаса в его глазах. Но знал — это временно, а если присматриваться и обращать внимание на такую мелочь, то Эмерсон, во-первых, заметит, и во-вторых — явно в восторге не будет. Тем более в его-то состоянии. — Уже подъём, давай, вставай.  Прошло только три дня с момента выписки, а Ремингтон уже заебался.  — Рем… — прохрипел Эмерсон, явно осознавший лишь сейчас, что то, что ему довелось видеть ранее — сон. И не более того. Но потрясение было слишком сильным, чтобы сразу принять, что он, на самом деле, всё ещё в их мелкой комнатушке, а рядом — всё тот же уставший сосед.  — Вставай, говорю, подъём уже был, — повторил Реми, только уже громче, надеясь, что так Барретт быстрее придёт в себя. — Собирайся и пошли.  И пока Ремингтон переодевался, Эмерсон едва смог себя заставить приподняться на локтях и в конце концов сесть — каждое движение отдавалось стреляющей головной болью, да и болью во всём теле в принципе. Барретт зажмурился со всей силы, пытаясь заставить мозг поверить, что так получится сместить фокус на иной раздражитель, но нет. Боль была сильнее его разума. Настолько, что Эмерсон понимал: если он сейчас встанет, то тут же упадёт, как плохо стоящая книга на полке. Упадёт, и больше не поднимется, потому что все силы иссякнут ещё тогда, когда ноги коснутся пола. Это был бы крайней степени позор.  — Рем, я… — Барретт давил из себя слова, его голос стал неузнаваемым — тихим, хриплым и уязвимым, чуть плывущим, будто в бреду.  Никогда ещё Эмерсон не был настолько слабым.  — Я не могу.  Потерпев сокрушительное поражение в наркотическом забеге со смертью, Эмерсон окончательно растерялся. Просто апогей человеческой неудачности и идиотизма, и ещё неизвестно, чего больше. Как, ну как так можно было упасть лицом в дерьмо?! — Я не смогу встать. Мне… Мне больно.  Ремингтон обернулся на него, с неохотой натянув на себя рубашку. Он слышал это предыдущие три дня, и вот… Опять. Не могу, не могу, мне больно, я не пойду…  «Да сколько можно?!» Он уже не выносил это слышать.  — Ладно, — сдался Лейт, — Я принесу тебе еды после первого урока. И только попробуй не сожрать, как вчера. Эмерсон тоже не пытался сопротивляться, но по большей части не потому, что Ремингтон давил на него морально, а потому, что ему было всё равно. На себя, на то, что с ним будет, если поест или нет — будь что будет, а даже если и не будет, то и хер с ним. Барретт не воспринимал себя, как человека, а как некого подопытного кролика, с которым можно делать всё что захочешь, но отличие в том, что кролики — глупые и бессознательные существа, а Эмерсон вполне соображал и сознательно не сопротивлялся. Он лёг обратно на кровать, взгляд снова устремился в никуда, как будто проходил сквозь осточертевший потолок. Ремингтон смотрел на него несколько секунд, пока в голове пролетали мысли о том, как же, чёрт подери, ему надоело быть нянькой. Заставлять подниматься (что бесполезно), есть (и это тоже бесполезно), осталось только ещё жопу подтирать и гладить по головке, что тоже не принесёт никаких результатов. Сам вляпался, а тянуть теперь это не ему, а Ремингтону. Тянуть их двоих.  Непосильная ноша? Да, он признавал это. Но кто, если не он? Как тогда выбраться? Конечно, ему ничего не стоило бросить соседа умирать и сбежать, но... Нет. Ремингтон не настолько прогнил; не настолько его душа почернела за время нахождения здесь.  Нет. Нет, блять, и нет. — Молчание — знак согласия, — больше самому себе прошептал Лейт и вышел из комнаты.  Шаги постепенно отдалялись, становились тише и тише с каждой секундой, и вскоре Эмерсон остался один. Совсем один. Со своей болью, отвратительными мыслями и такими же чувствами, которые только усиливались от осознания, что это всё из-за него. Сам же проебался, а теперь и другого за собой тянул, негласно заставляя устраивать танцы с бубном вокруг него. И не потому, что было желание, а потому, что сам Эмерсон был не в состоянии вообще что-либо делать сам. В нём впервые заиграла невиданная ранее вина. Нахлынула с головой, аки лавина, из-под которой выбраться — то ещё испытание, неподъёмное для Эмерсона. Не сейчас, не в этот момент. Барретт был настолько опустошён, растерян и убит морально, что не хотелось не то что пытаться толкать себя в сторону света, но даже просить о том, чтобы тебя туда подтолкнули.  «Заслужил. Ты полностью это заслужил, Эмерсон Барретт». И спорить здесь бесполезно, минимум потому что это правда. Как поверить в иное, когда всё, на что ты способен — лежать в кровати целыми днями, без еды и с редкими порциями воды, пока всё твоё тело пронзает боль, от которой ты не знаешь способов избавления? Когда всё, чего ты желаешь — раствориться в воздухе, не оставив за собой и тени, шлейфа, даже одного маленького воспоминания о себе. Нет, у него не было цели умереть, хотя и такой вариант тоже ничего. Исчезнуть — вот он, самый лучший выход, которого достичь он не мог при всём желании. Исчезнуть, чтобы избавить себя от страданий, чтобы дать Ремингтону сделать глубокий вдох и сбежать без балласта на плечах. По сути, тот мог и сам добровольно скинуть его с себя, сказать: «Адью, дружище», — и свалить в закат, ведь план был наполовину выполнен, у него было всё для побега. Но... Почему он этого не сделал? Почему не облегчил свои страдания; почему носился с ним, как с больным животным? Почему он всё ещё был рядом, когда они оба понимали, что проще распрощаться навсегда здесь и сейчас? Эмерсон не понимал и вряд ли поймёт, ведь сам бы поступил так. Он не осудил бы такое решение соседа, не умолял бы остаться и дождаться полного выздоровления, чтобы, как и обсуждалось, сработать командой ради общей цели. Барретт не понимал, но впервые за всю свою жалкую, короткую жизнь начал кого-то ценить. То, что делал для него Рем или по крайней мере пытался; то, что он оставался рядом, пусть и злился, ругался... Кто стал бы это делать? Кто бы сделал это ради него: чёрствого ублюдка без тормозов и совести? Да никто. Никто, кроме Ремингтона. И он единственный, кто поистине заслужил свободу.

* * *

Время стало тягучим, как резина, ровно с тех пор, как на уроках Реми появлялся один. Это было неправильным, настолько непривычным, что желудок сворачивался в бантик от какого-то странного, тянущего чувства под рёбрами. Будто на него кто-то давил, когда на самом деле он сидел за партой и делал заинтересованный вид, хотя единственное, что волновало его — принести Эмерсону еду, чтобы тот не загнулся от голода. Мозг соседа, конечно, был умнее и самостоятельно отказывался от пищи, но вот всё остальное тело не обманешь, насколько хитёр ты бы не был. Когда звонок, о аллилуйя, прозвенел, Ремингтон чуть ли не пулей вылетел из класса и направился в столовую. Перемена была маленькой, но он вполне успевал до второго урока — если не заболтается с Эмерсоном. Хотя тот и так сейчас не отличался разговорчивостью. Схватив в столовой хлеб и налив ему воду в пластиковый стаканчик, Ремингтон помчался в комнату. Да, так себе завтрак, но это лучшее, что мог Лейт предложить, так как готовка здесь начиналась только перед третьим уроком, когда завтракал первый «поток» учеников, а именно — старшие классы. Точнее, с самыми высокими уровнями. Реми не заставил себя долго ждать. — Эй, ты не уснул? — первое, что он произнёс, как только открыл дверь. Эмерсон лежал на кровати, бессмысленно и тупо пялясь в потолок. Ремингтон бы описал такое состояние как безжизненное, но сосед вполне себе дышал, так что до того света ему как до Луны. Уже радовало; уже лучше, чем больничная койка. Или что ещё похуже, что могло его ждать. — Ну, уже хорошо, — выдохнул Ремингтон, приземляясь рядом с Барреттом на край кровати. — Давай, садись и ешь. Лучше найти не смог. Эмерсон, наконец, обратил свой взгляд и внимание в целом на Ремингтона, и сделал то, что он сказал: сел, взял в руки стаканчик и хлеб. Реми знал (пусть и не понимал до конца), что ему было крайне тяжело и больно вообще существовать, так что про себя рассматривал каждое действие парня, как маленькую победу. Хотя это не отменяло того факта, что Лейт продолжал злиться на него из-за медлительности и нытья в духе: «Я не могу». Он сам никогда не позволял себе такое произносить вслух, а если появлялись мысли — запихивал их в самые дальние закрома разума, заглушая остальным хаосом, что творился в голове и в жизни. «Нет такого понятия, как не могу — есть только не хочу», повторял Рем каждый раз, когда давал себе слабину. Потому что иначе по-другому бы давно сдох. Ремингтон наблюдал за тем, как Эмерсон пересилил себя и откусил кусок хлеба, медленно прожевал и проглотил, запив водой. Господи, он поел. Можно отпраздновать, потому что до этого Барретт не ел три грёбанных дня. От слова совсем. Лишь изредка пил, и то — изо всех сил старался не выблевать воду обратно вместе с желудком и другими органами. Ремингтон, сдержав различные язвительные и не очень комментарии, облегчённо выдохнул. Хоть какой-то камень с души. Эмерсон, правда, был не так рад этому поистине волшебному моменту — он не поменялся в лице, ни единая мышца не дрогнула. Всё так же продолжал откусывать, жевать, запивать и проглатывать, только бы его больше не трогали с темой еды. Он жил будто в дне сурка — утро, ворчание Ремингтона из-за всего на свете, лежание на кровати весь день, отбой. И так по новой. Нынешний день отличался лишь наличием хлеба и стакана воды в руках, и то — откуда им двоим знать, что это закончится чем-то хорошим? Эмерсон сам не мог предугадать, какую мерзость ему подготовит организм в следующую секунду, а что уж говорить про Реми, который понятия не имел, что он чувствует каждый божий день, и что, видимо, ещё предстояло ощутить. — Видишь, всё не так уж плохо, — попытался приободрить Реми, выдавив из себя уставшую, но как-никак тёплую улыбку. — Можешь же, когда захочешь и переборешь себя. Эмерсон поднял на него взгляд, всё такой же: пустой, остекленевший и полный отчаяния, перемешанного в адскую кашу с болью и желанием сдохнуть, а Ремингтон продолжал ему улыбаться. Несмотря на его состояние, внешний вид — улыбался и не переставал делать попытки как-то помочь встать на ноги. Чтобы, как и было обещано, убежать вдвоём. В словах Реми был смысл, ведь Барретт действительно смог перебороть себя в какой-то степени. Пусть ему всё ещё было больно от любого движения, больно морально и неистово хотелось повторить тот трюк с таблетками, — уже не случайно и с большей дозировкой, — но он смог. Значит, попытки соседа действительно приносили результат? Эмерсон доел всё до последней крошки и допил до последней капли. Стаканчик снова вернулся к Ремингтону. — Спасибо, — прохрипел Барретт, обратно откинувшись на кровать. — Не за что, — кивнул Ремингтон, поднимаясь с места. — Такими темпами, может, завтра уже готовенький будешь. — К чему это? Ремингтон пожал плечами. — К очередным испытаниям жизни, к чему ещё? — Ремингтон кротко усмехнулся, повёл плечом и выгнул правую бровь. На его лице читались две вещи: гордость и надежда, которая, кажется, совсем не желала умирать в этом безумце. Эмерсон выдавил усмешку. — Это уж точно. Ремингтон подошёл к двери и уже почти нажал на ручку, но остановился. На пару секунд он замер, задумавшись о чём-то, а после обернулся к Эмерсону: — Если захочется — приходи в класс. Без тебя там… Особо делать нечего. Сосед только ухмыльнулся в ответ. — Посмотрим, Рем. Ремингтон встречно улыбнулся, про себя, всё-таки, хваля парня. Да, он успел надоесть ему до мозга костей, достал по самое не могу, но старания не проходили даром. Удивительно, что Реми его вообще не убил, а правда пытался и терпел все заёбы Эмерсона. Это совсем не в его характере, но… Когда-то что-то должно поменяться, да? Кажется, время пришло. Лейт вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и вернулся в класс. Там же выкинул стаканчик в наполненную бумажками и прочим дерьмом мусорку и уселся на своё место, не теряя надежды, что Эмерсон придёт и займёт парту рядом.  Как бы там ни было, он не уставал верить. В них.

* * *

Эмерсон не пришёл ни на второй урок, ни на третий. Ремингтон пропустил завтрак, боясь встать из-за стола и пропустить возможное появление соседа в классе, но он, кажется, и не собирался являться на занятия. Не то чтобы его это беспокоило, нет, это было ожидаемо, но... Всё же было гораздо привычнее ощущать уже почти родное присутствие Эмерсона рядом, выслушивать его безумные идеи и наблюдать его немытую башку. Ремингтон успел прикипеть к нему; к тому, что, как-никак, но он мельтешил рядом. Так было спокойнее. Ремингтон никогда ещё не чувствовал тревогу за кого-то другого. Шёл четвёртый урок, Лейт успел окончательно потерять нить повествования учителя, и окончательно ушёл в себя. В свои безрадостные мысли, разумеется. Что, если Эмерсон так и не поправится? Что, если он просто физически не сможет осуществить с ним их план?.. Бросать его здесь Реми не собирался, но и торчать тут всю оставшуюся юность из-за чужого идиотского поступка — тоже. И его голову вновь разрывало от бесконечного потока хаоса из мыслей, которые только сильнее путались с каждым новым размышлением. Реми понимал, что у них нет времени на сопли и слёзы, и пора уже действовать. Да, превозмогая себя, а как иначе? В противном случае обоим светило загнуться здесь и неизвестно ещё каким образом, но такая перспектива в любом случае не нравилась Ремингтону. Нужно поговорить с Эмерсоном об этом, нужно вытаскивать его любой ценой, хочет он того или нет. Может, ему-таки удастся образумить соседа?.. Кстати, об Эмерсоне. Как же вовремя он напомнил о себе. Ремингтон оторвался от размышлений и поднял голову в сторону двери, когда в коридоре послышались знакомые, чуть шаркающие шаги. Сосредоточив всё своё внимание и прищурившись, он не ошибся — это и правда был Эмерсон. Тот как можно быстрее, насколько вообще было возможно в его состоянии, проскочил мимо кабинета, явно стараясь не привлекать внимание, и шёл куда-то дальше. Но куда? Как он вообще встал с кровати, когда до этого заверял о невероятной боли во всём теле, так ещё и об отсутствии желания жить в принципе? Ремингтон опёрся обеими руками в стол, слегка приподнявшись и пытаюсь выглянуть чуть дальше, но Эмерсон уже скрылся из виду. Сердце в груди забилось быстрее, в голову полезли уже другие, не менее тревожные мысли, только теперь они касались исключительно его. Реми попытался сглотнуть вязкую слюну, но та предательски встала комом в горле. Что бы там ни случилось — ничем хорошим это не пахло. И Реми чувствовал, что был обязан пойти за ним. В конце концов, кто знал, что этот придурок задумал снова? — Можно выйти? — Ремингтон переключился на учителя и поднял руку, нагло прервав его рассказ. Он уже успел забыть, какой предмет сейчас вообще был, да и это мало его волновало. Разум Ремингтона занимал лишь Эмерсон и его шаркающая, быстрая походка в одному лишь Богу известном направлении. Преподаватель молча кивнул и как ни в чём не бывало продолжил урок, пока Ремингтон, едва не обронив стул — настолько резко он поднялся с места — выходил из класса. «Куда его, блять, опять понесло?» И Реми, если честно, уже боялся узнать ответ. Как только он перешагнул порог и вышел в коридор, единственное, что он успел увидеть — как Эмерсон завернул в мужской туалет. Ни минуты не раздумывая, Ремингтон отправился за ним, пока в голове вертелись самые разные предположения, но ни одно из них не сулило чего-то хорошего. Это же, блять, Эмерсон, сука, Барретт. Абсолютно непредсказуемое в самом плохом смысле существо. Ремингтон подбежал к двери, но не решался её открыть. Лишь с силой сжал ручку, мечтая вырвать её нахрен, но вместо этого — замер, прислушиваясь к происходящему внутри. Он слышал уже знакомый шум. Хрипы, звук выворачивания еды из организма…  — Ну нет, блять, нет, — устало, прикрыв глаза, выдохнул Ремингтон, и, наконец, зашёл в помещение. Туалет не представлял из себя ничего особенного: небольшая комната с тремя кабинками, столькими же раковинами и зеркалами, а освещение оставляло желать лучшего. Здесь постоянно был сквозняк, от которого пробирало до дрожи, но сейчас Ремингтон не чувствовал ничего, кроме закипающей злости, что давала ему не просто тепло — он горел внутри.  Эмерсон стоял на коленях перед унитазом, изрыгая тот завтрак, который ранее ему приносил Рем. Даже не стоял: казалось, ещё немного, и Барретт упадёт либо головой в толчок, либо на пол — настолько был слаб. — Ты опять за своё?! — не сдерживаясь, крикнул Ремингтон, подойдя ближе.  Эмерсон будто и не слышал его. Он обессилено опустил голову, отчего непослушные и взмокшие от пота волосы закрывали его лицо, неприятно липли ко лбу и щекам. Позывы ещё были, но блевать уже было нечем, а потому парень продолжал с периодичностью подёргиваться. Больше никаких движений он не совершал. Ремингтон нервно расхаживал туда-сюда, что-то говорил себе под нос и сжимал волосы на голове с явным желанием вырвать. Закрывал глаза, ругался, останавливался на мгновение, а затем — по новой.  Эмерсон дрожащей рукой нажал на кнопку смыва, и, хрипя, приземлился на плитку задницей, вытянув ноги и спиной откинувшись на стену кабинки. Его дыхание было медленным, но стабильным; он едва находил в себе силы вытирать сопли и слюни об рукав, а так же наблюдать за Ремингтоном.  Теперь он воочию наблюдал последствия того, что сам по тупой случайности натворил. Только последствия эти больше повлияли на другого, чем на него самого. Эмерсон не мог не винить себя.  — Сука, да когда это уже кончится, блять! — Ремингтон сорвался на крик, после чего, не думая, со всей силы пнул ногой стенку одной из кабинок. Он не почувствовал боли, он почувствовал только то, что ему хотелось это повторить. Уже с ним.  Эмерсон не шевелился, лишь смотрел. И Ремингтона бесило это ещё сильнее — то, что Эмерсон не реагировал, что он молчал и, чёрт подери, даже не пытался что-то из себя выдавить, кроме блевотины. В два широких шага Ремингтон сократил расстояние между ними, и, наклонившись, схватил соседа за ворот спальной рубашки.  — Как тебя угораздило не сдохнуть, мудоёбище?! — прошипел Рем прямо в лицо Эмерсону, плюясь желчью почти буквально, на что тот, сделав глубокий и медленный вдох, сипло ответил: — Я сам задаюсь этим вопросом. Ремингтон, хмыкнув, отбросил обессиленное тело от себя, отчего Эмерсон несильно стукнулся головой о стену кабинки, приземлившись на то же место. Лейт отошёл, снова сделал пару-тройку быстрых и беспокойных кругов, пока попутно сжимал и разжимал кулаки в тщетной попытке успокоиться. Не получалось.  Он остановился и занёс руку над Эмерсоном, который даже не моргнул в ответ. Ему было не то чтобы плевать, но лучше так, чем как сейчас. Может, если Рем даст ему несколько пинков, то образумится, всё станет как раньше, или, по крайней мере, он почувствует хоть что-то. Что-то, кроме грызущей изнутри пустоты и пульсирующей боли по всему телу, делающей только хуже с каждой секундой его существования. Рем замер. Прямо так: с зависшей в воздухе рукой и рвано дыша, не отрывая взгляда от соседа.  Никакой реакции. Даже слова «нет» не последовало, ни одной инстинктивно дёрнувшейся мышцы. Ничего. Он опустил руку и отвернулся.  Это ёбанное ничего дало ему понять ситуацию окончательно.  Рем подошёл к раковине и упёрся в неё руками, и, кажется, только одними своими ладонями был готов сжать бортики так, чтобы они лопнули к чертям собачьим.  Он поднял взгляд и посмотрел на себя в зеркало. Уставший, бледный, с синяками под глазами и желанием что-нибудь разъебать в щепки — картина, мягко говоря, удручающая. Лейт слишком давно не видел себя, тем более таким, и это… Это вызывало диссонанс в голове. Будто в отражении и не он вовсе; будто там кто-то другой.  Кто-то, кто забрал его тело себе, задвинув того, обычного Ремингтона куда-то в дальние уголки сознания, пытаясь стереть из памяти.  «Таким ты хочешь себя видеть всегда, Рем?» «Ёбанный монстр». Его взгляд переместился на Эмерсона, который на него даже не смотрел. Впрочем, и не важно — важен сам Барретт и то, как он выглядел. Каким он был сейчас. Сломленным.  Это был край для них двоих. Пик пиздеца, который они оба пережили здесь.  Оказывается, хуже всегда может быть.  Ремингтон сплюнул, вместе со слюной выбрасывая подобные мысли из головы. Нет уж, раз начали — надо и закончить. И Лейт был готов до конца своих дней придерживаться подобной позиции, пусть даже ему приставят пистолет к виску — выход есть всегда. И Реми не был готов на полпути отступать. Он отошёл от раковины и снова сократил расстояние между ними до минимума. Эмерсон поднял голову, встречаясь с ним взглядом, ожидая чего угодно: очередного взрыва, удара, порцию отборного мата в свой адрес. Но вместо этого он протянул ему руку. — Вставай. Голос Ремингтона звучал спокойно и ровно, тон — твёрдо, с ноткой приказа, который Эмерсон был обязан выполнить ради своего же блага.  Барретт с глубоким вздохом сжал ладонь парня и шатко поднялся на ноги. Ему было слишком всё равно, чтобы как-то пытаться сопротивляться — будь что будет. Ремингтон, только стоило тому выпрямится, тут же резко приблизился к нему, заключив в крепкие объятия.  Эмерсон задержал дыхание. Он не знал, что ему делать: обнять в ответ, оттолкнуть, спросить, что, блять, происходит, — но Ремингтон ни к чему его не призывал. Реми понимал, что ему это нужно. Сейчас — уж точно. Так они стояли несколько секунд в полной тишине. Рем — обнимая его, Эмерсон — молча и с опущенными руками, не в силах их поднять. — Не сдавайся. Пожалуйста. Ремингтон шумно сглотнул. — Мы слишком много с тобой нахлебались, чтобы бросать всё почти на финише. В помещении невидимым, но удушающе-тяжёлым облаком нависла тишина. Ремингтон обнимал его, понимая, что даже и без слов Эмерсон мог почувствовать то, что его действительно заботило его состояние. Эмерсон не сказал ни слова, когда обнял его в ответ. Для Ремингтона это было важнее любых слов. — Прости меня за всё. Эмерсон зажмурился, пытаясь спрятать накатившие впервые за годы слёзы. — Эй, ты же не помирать собрался, перестань. — Ремингтон ослабил хватку, чтобы снова посмотреть соседу в глаза. — Но если мы так и будем тут страдать и лясы точить, то да, сдохнем оба. Эмерсон молчал, слушая Ремингтона, отодвинув эмоции на второй план и глядя соседу в глаза. Сейчас он был важнее, чем что-либо ещё. — Я даю нам три дня, чтобы ты пришёл в себя. Мы не можем больше тянуть, понимаешь? О, Барретт и сам понимал это, но... Справится ли он с собой за три дня? Конечно, и не из такого выбирался, но сейчас всё обстояло в десять раз хуже. И всего три дня. Три дня, после которых наступит день, определяющий их дальнейшую судьбу. «Забить или биться?» — А один... Я уже не хочу, Эмс. Нет уж, ответ очевидный. И он никогда не изменится. Они дали друг другу обещания, почти что клятву на крови, а такое не нарушается. — Хорошо, — кивнул Эмерсон в ответ. И он не изменится.