Таинство покаяния: Долоховы

      Она ясно помнит вечер 1911 года. Солнце, медленно скрывающееся за горизонтом, стук колес, с каждой секундой становившийся всё сильнее, трепет сердца в груди и, наконец, громкий скрип рельс. Маленький брат так сильно вцепился в пальто Анны, что его костяшки побелели, мальчик не хотел ее отпускать. Видит Бог, она тоже этого не хотела, да и не отпустит никогда.       — Как вы добрались? — молвила очаровательная темноволосая женщина, одетая в бархатное синее платье. С виду она была не тридцати пяти, лишь мудрые глаза выдавали возраст, который явно перевалил за пятый десяток.       — Хорошо, мадам, — ответила девочка, восхищенно осматривая незнакомку — такая изящная, высокая, стройная, от нее пахло сиренью и чем-то сладким, вероятно, медом? Короткие вьющиеся волосы, большие карие глаза, слишком светлая кожа, острые скулы и пухлые губы.       — Не нужно формальностей, дорогая, я ваша бабушка, зовите меня Надежда Васильевна, — спокойно произнесла женщина, мило улыбнувшись, из-за чего внутри у девочки всё затрепетало. Юлиан недоверчиво посмотрел на «бабушку» и лишь сильнее прижался к Анне, да маленькая волшебница и сама внезапно начала дрожать, как осиновы лист.       — Хорошо, Надежда Васильевна, — пролепетала Долохова, гладя братишку по спине, она всегда делала так, когда нервничала, вроде успокаивала его, но на самом деле пыталась перебороть себя. Во рту пересохло, от чего-то теплая и обворожительная женщина стала казаться иной, холодной и злой, той самой снежной королевой, о которой когда-то им с братом читала матушка — Владислава Долохова.       В глазах резко потемнело, девочка и не заметила, как земля начала медленно уходить из-под ног. Всё куда-то поплыло, подобно пчелиному рою, голову заполнили странные звуки, похожие на гудение, а дальше… Дальше голоса, чьи-то отчетливые речи и яркие картинки.       «Я не хочу, чтобы они знали правду, это слишком опасно».       «Моя Елена мертва, мы не смогли её спасти!»       «Я не позволю внукам повторить судьбу моих детей!»       Это снова случилось — Анна опять впала в небытие. Транс или как это ещё называется? «Великий» дар или «святой» — как говорила мама. «Видеть будущее весьма забавно, не правда ли?» — не раз спрашивали у волшебницы. Ох, нет, это совершенно не так! С двух лет, примерно с этого возраста Анна Долохова начала падать в обмороки и биться в конвульсиях. Причину странных припадков не мог объяснить никто! Все от чего-то считали, что она проклята, шарахались от нее, будто девочка была больна драконьей оспой!       Лишь мама была на стороне своей дочери, только она поддерживала её, она и тетушка Елена. Другая тетя нашептывала на ухо отцу, что его дочь сквиб. Лея Чарская была крайне противна малышке Анне, однако что она могла сделать? Эта женщина была воспитанницей дома Долоховых, названной дочерью их бабушке и… Княжной, кровной сестрой царицы Людмилы.       Зимницкие, Ветровы, Ладомирские, Соколовы и Чарские — пять княжеских семей, пять древних родов магической России. Именно среди этих домов выбирают царей и цариц, которые правят страной, подобно министру магии в Британии, но не до установленного срока, а до самой смерти. Выборная монархия — такова политика русского магического Царства, где главы царских семей носят титул «великий князь», а семья монарха называется «правящей» и имеет больший вес на политической арене. Ну и куда же без Думы и Министерства? Есть даже отдельный Совет царских семей, которые тоже решаю проблемы царства, особенно когда дело касается важных вопросов.       Да, Анна помнит свою страну, прекрасные убранства фамильного замка Долоховых, высокие потолки, белые полы с мозаичными изображениями фантастических существ, голоса своих родителей. Долохова помнила всё, хоть и покинула дом, когда ей было всего шесть лет. Какая большая цифра! Шесть лет, а уже лишился семьи и страны, сидишь себе в вагоне и крепко обнимаешь четырехлетнего брата, которого пообещала родителям защищать. Её саму бы кто защитил! Ведь неспроста им с Юлианом пришлось добираться до Болгарии магловским способом…       «Чтобы не отследили» — говорил отец, но мысли в голове путались, и было совершенно ничего не понятно! От кого они бежали и почему не могли остаться дома в Санкт-Петербурге? Что ждет их там на чужбине? Примет ли их мадам Долохова? Ведь Анне и Юлиану никогда ранее не приходилось ее видеть!       Да, в тот майский вечер было совершенно неясно, как в дальнейшим сложатся жизни этих двух прелестных детей, однако одно было понятно сразу — их беззаботное детство закончилось. Так рано и так несправедливо, но кто же в том виновен? Эпоха? Или, быть может, судьба?       Крики людей на перроне, беспокойный взгляд Надежды Васильевной, брат, сидящий на полу и тормошащий Анну, пытающийся привести её в чувства. Охающие дамы, крепко сжимающие в руках саквояжи и сумочки и о чем-то возмущенно болтающие, столпившись возле маленького бессознательного тела.       — Врач уже здесь! Господа, разойдитесь! — воскликнул кто-то, однако волшебница уже пришла в себя, сделав глубокий вдох Долохова, открыла глаза.       — Не нужно, я в полном порядке, — промямлила девочка, со страхом посмотрев на «бабушку». Малышка могла прекрасно сопоставить факты в своей голове, могла, но не хотела. Анне было всего шесть лет, она не желала воспринимать всерьез свои видения, не хотела искать в них смысл и думать о чьей-то вероятной смерти.       «Я ничего не знаю. Ничего не произошло», — мысленно, как молитву, повторяла юная Долохова, пытаясь себя защитить, оградить от истины. Как бы она хотела, чтобы это было именно так, как бы она хотела избавиться от своего чертового дара и ничего не знать. Да, видеть будущее не так забавно, как кажется… Особенно если не можешь его изменить, особенно если абсолютно мал и беспомощен.

***

      Сияние луны, легкий, ласкающий кожу ветер, запах жженой травы… Босые ноги касаются холодной земли, нет и тени эмоций на опалом лице. Точеный стан, плавные движения, чарующие слух песни, помогающие забыться, отдалиться от мира Яви. Какого это — танцевать на похоронах? Плясать, когда где-то поблизости полыхает погребальный костер… Отдавать минувшие лета во власть Нави, отдавать свое чадо, свое последнее дитя во власть мрака и холода прямиком в лапы правителей нижнего царства Морены и её супруга Чернобога.       Черепа животных, черные вороны, кружащиеся над полем, волшебники и волшебницы, одетые в белые рубахи с золотой каймой. Тризна — танец бессмертия, по Калиновому мосту через огненную реку пройдет чистая душа усопшего, прямиком в царство Прави, мир гармонии, божественной мощи и мудрости. Тризна — не просто погребальный обряд, песни и пляски, это торжество жизни над смертью. Это взывание к предкам, дабы те помогли умершему, не дали попасть в низовья ада или провалиться под тяжестью грехов в Пучай-реку. Это праздник, пир и веселье, это радость — и горю здесь места нет!       Догорал алый костер, ещё секунда — и столб светло-синего света окутал темный пепел, из которого ввысь к небу вырвался величавый беркут. Могучая, дивная птица со златым опереньем завораживала взор, песни стали ещё громче, танцы быстрее, а беркут всё летел и летел туда, откуда нет возврата, туда, где завершится его путь…       Эти мгновения были презренны Надежде Долоховой, они как шутка, только от чего эта шутка случилась именно с ней? Как же так вышло? Как же Морок сумел всё запутать? Родители не должны хоронить своих детей, это дети должны проводить тризну по почившим отцу и матери… Ей до́лжно гореть на том огне, ей, а не ее сыну!       — Я не позволю внукам повторить судьбу моих детей! — тихо, но уверено произносит женщина, продолжая смотреть в небо.       Кому те слова были сказаны? Себе? Или, может быть, сыну? От чего-то в груди стало холодно, словно жгучее и непослушное сердце замерзло, перестало биться. Вокруг нее водили хороводы, вокруг нее все веселись, лишь она одна стояла, не шелохнувшись, будто в один миг всё тело её стало камнем.       Как же она пришла к этому? Как она оказалась в центре макового поля подле праха собственного ребенка? Облаченная в белое, медленно и изящно танцующая свой танец… Черные волосы развивались на ветру, они были того же цвета, что и крылья воронов, парящих над похоронным пиршеством. Карие глаза такие же темные, как и душа, ныне были пусты, в них не было жизни, не было прежней беспечности и жизнелюбия.       Надежда — какое же смешное имя ей даровала маменька, столь же глупое, как и её жизнь… Которая, впрочем, и состояла лишь из веры и надежд, надежда быть с любимым человеком, вера в собственную безнаказанность. Идти по головам, не жалеть никого, а всё от чего? От детских обид и страха остаться одной! И вот же ирония… Она осталась! Осталась одна… Пережила всех тех, кого ненавидела, и тех, кто был дорог.

***

      Никто не рождается воплощением хаоса и тьмы, даже сам Люцифер — властитель Ада — когда-то был ангелом. Надя тоже была другой, маленькой девочкой, искренне верившей в чудо. Она появилась на свет в съемном домишке, находившимся на самом окраине деревни Полуночь, близь города Санкт-Петербурга. Мать малышки, Агафья Федоровна, была самым светлым, самым милым и самым заботливым человеком на земле. Она пекла сладкие имбирные пряники и ароматный хлеб, которым делилась с бедными, была всегда добра к людям, за что те были добры в ответ.       Надежда играла в салки с соседскими детьми, её учили петь и вышивать мудрые старушки, они же рассказывали чудные легенды и былины, в которых всё было изумительно. Бесстрашные богатыри, русалки-чаровницы, злые ведьмы, красавицы-царевны и их спасители. Всё было в диковинку, всё было мило сердцу. Она и не знала, что сказки однажды обратятся в кошмары, не знала, что всё ценное окутает мгла, поглотит суета и горе. Черноокая, светлокожая, прекрасна лицом, но несчастна судьбой — такое ей предначертано будущее, и оттого она и станет злой ведьмой, а не красавицей царевной, что будет спасена добрым воином.       Всё началось весной, когда поспешно собрав вещи, Агафья Малиновская схватила восьмилетнюю дочь за обе руки и, посмотрев в глаза, произнесла.       — Нам нужно бежать, покинуть это место…       Да, именно так всё и началось. Долохова всё ещё помнит свою наивность, удивление и озадаченность. Куда бежать… Зачем? Кто их преследует, кто за ними гонится? Разве здесь так плохо? Почему она должна покидать любимую деревню и друзей? Мама не желала объяснять, крепко поджав губы, Агафья молча отвела взгляд. В тот же день они отдали ключи от своего дома, запрягли в телегу старую лошадь и отправились в путь.       Новый дом был мрачен и стар, а жители селенья крайне злы и недоброжелательны, там к ним не относились хорошо, маму не любили и называли колдуньей, а её саму звали безотцовщиной и дьявольским отродьем.       Дети били и обижали Надю, дергали за косы, кидались землей и камнями, она же омывала ноги и руки в реке и, приходя домой, не говорила и слова матушке, ведь той и без того было тяжко. Так длилось два года, два года, за которые девочка успела стать мрачной и неразговорчивой. Исчезла наивность и блеск в глазах, мир уже не казался ярким и интересным, да и вещи с ней стали происходить абсолютно странные. Все те дети, что поднимали на нее руку, попадали в неприятности, ломали ноги, падали, разбивали носы… И то было не самым страшным, ведь причина, по которой они покинули деревню, была куда ужасней…       Однажды, прямо перед Рождеством, маменька велела Наде набрать дров. Та зима была холодной и вьюжной, лицо девочки зарумянилось от холода, пальцы замерзли, она едва чувствовала руки. Почти добравшись до дома с охапкой бревен, юница встретила Степана, деревенского мельника, что был прославленным пьяницей. Тот мужчина был лет тридцати, вдовец, по характеру зол и сварлив, но работящ и не глуп. Он некогда сватался к её матери, только та ему отказала, из-за чего мужчина всё больше и больше подстрекал народ и распускал сплетни о том, что Агафья — жена самого черта, ворожея и чаровница.       Только увидев его, Надежда прибавила шагу, однако таки не успела скрыться. Силком уволок он девочку, дрова выпали из рук, ноги заплетались от быстрого шагу мужчины, она кричала, царапалась, вырывалась, но всё без толку, ведь куда такой малышке тягаться с этим бугаем? Что ему было нужно, чего пьяному взбрело в голову?       — Ты, как и мать твоя, чертихой станешь! Ведьма! — воскликнул Степан, втолкнув Надю в дом, а затем с размаху ударив её по лицу. Градом катились слезы, голос уже охрип от крика, а мельник всё и бил и бил её. Ноги подкосило, рассудок помутился, а мужчина уже начал стягивать с нее платок и салоп, рвать ленты, а затем рубаху.       Её унизили, её сломали, разорвали на кусочки, опорочили детскую безгрешную душу. Этот мужлан надругался над ней, Надя и не знала, что происходит, она обмякла, на миг даже потеряв связь с реальностью. Девочка пришла в себя только тогда, когда всё закончилось — противный запах алкоголя, тяжесть чужого тела, боль внизу живота. Она не могла уйти, так как мужчина придавил её своей тушей к полу. Было страшно, очень страшно, Надежда боялась и звука издать, боялась пошевелиться.       Неожиданно скрипнула дверь, в избу вошла соседка, бабка Анисья, повитуха, деревенская сплетница, немного горбатая и седая, с пронзительным злым взглядом и длинным остром носом.       — Люди! Честной народ! — завопила женщина, вытаскивая Надю из-под Степана и выволакивая её голой на улицу, кидая прямо в снег.       — Бесстыдница! Совратительница! Соблазнила Степана, в дом к нему пришла! — продолжала кричать бабка, а подле нее собиралась толпа. Люди шли, люди слушали, осуждающим взглядом смотрели и тыкали пальцем, снегом кидали.       — Бога не боится! Развратница! Ведьма! Её мать, спуталась с сатаной, вот и родила на свет чертенка! Убить их надо и мать и дочь! — воскликнул кто-то, и все одобрительно загудели.       Съежившись на снегу, девочка пыталась прикрыться, спрятаться от недобрых взглядов, исчезнуть, раствориться в воздухе. Внутри что-то жгло, тяжело всхлипывая, Надя глотала соленые слезы. Холод пробирал до дрожи. Снова страх, снова ужас в глазах. Мрак охватил душу юницы, внезапно боль обратилась пустотой. Слова людей ранили сильнее стрел или мечей, а ей не хотелось чувствовать боли. Ей хотелось избавиться от мук! От щемящей грудь пустоты, от чувства вины и страха.       Внутри было пусто, будто все чувства куда-то исчезли, будто она, наконец, стала свободной. Медленно встав на ноги, девчонка обратила взгляд на толпу разъяренных людей, готовых в ту же секунду на нее наброситься. Послышался чей-то визг. Пламя возникло из ниоткуда и мгновенно разнеслось в разные стороны, с одного человека на другого. Люди горели, люди кричали, пытались приблизиться к ней, но что-то мешало. Будто между ней и объятым огнем народом возникла невидимая стена, барьер.       Именно так Надя узнала, что действительно является волшебницей, именно так проявились её первые магические способности. Она сожгла всё: людей, Степана и ту маленькую избушку, в которой лишилась невинности. Им с мамой снова пришлось бежать и искать новое пристанище, снова искать свой дом, ибо то место, в котором они жили, нельзя было назвать таковым. Не была им защиты в том селе, не было убежища.       Холодный, пасмурный Санкт-Петербург стал последним местом в списке скитаний Агафьи и Надежды Малиновских. Мама постоянно со страхом озиралась по сторонам, словно боялась кого-то встретить, от чего Наденька всё больше и больше задавалась вопросами. Её матушка была колдуньей, чего угодно сотворить могла, но тогда почему так тщательно скрывала свой дар? Почему пряталась? Неужели ей не по силам одолеть того человека, которого она так сильно боится?       — Кто он маменька? — вопрошала юница, но женщина лишь качала головой.       — Не время ещё, позже узнаешь.       Но время шло, а Надя так и не узнавала. В сей раз их новым местом жительства стала маленькая комната на чердаке, которую Агафья Федоровна снимала за приличные деньги. Безопасный район, мало соседей, тихо и чисто, даже окошко есть. Хозяйка каждый день предоставляла завтрак — стакан чая и тарелку овсяной каши, теплой, только сваренной, с кусочком масла и ломтиком серого хлеба.       Первое время было легко и непринужденно, мама учила юную волшебницу магии, рассказывала об удивительной школе волшебства — Колдотвореце, они даже пробовали варить зелья! Только вот... Всё изменилось. На смену легкому году пришел тяжкий. Агафья захворала, какая-то болезнь охватила тело женщины, от чего та оказалась прикована к постели. Жар, настоящая лихорадка! Не помогали зелья, не помогала магия…       — То проклятие дочка, я проклята… — еле слышно говорила женщина.       Мать была слаба, она почти не ела и не вставала с кровати, а даже если и делала это, то с большим трудом. Наде пришлось приспосабливаться, искать деньги, ведь девочка была не так умела в магии, дабы подобно Агафье Федоровне обращать камни в монеты! Платить за комнату, покупать еду и лекарства умирающей матушке — могла ли одна двенадцатилетняя девчонка справится со всей этой нагрузкой? Нет, не могла! Она и не справлялась… Волшебнице пришлось продать ценные вещи и некоторую одежду, ведь милостыни, что давали люди, не хватало, а на работу её брать никто не хотел!       Когда вещей почти не осталось, пришлось прибегнуть к крайности — магии и воровству. Одно лишь «остолбеней», и обворовывай кого хочешь! Главное делать это быстро и скрывать лицо. Да, ещё два года назад мама строго настрого запретила Надежде показывать свой дар людям, велела быть осторожнее, и она была осторожна! Была ровно до того момента, пока обстоятельства не заставили сменить эту позицию, ведь на кану было выживание! Их могли вышвырнуть из того дома, на улицу, а на дворе была зима! Да и без еды долго не протянешь, есть ведь что-то надо…       Беспризорница, юная, глупая, всего двенадцать, а уже успела хлебнуть горечи. Поберушка и воровка, разве может быть благородной волшебницей или чьей-то гордостью? В свои годы она умела только читать и писать, никаких особых манер или дополнительных навыков. Не княжна, не дворянка, обычная оборванка, слоняющаяся туда-сюда с уличными мальчишками. Слишком прямолинейная, зато честная и умеющая добиваться поставленных целей, ведь никто Наде ничего не принесет на блюдечке с каемочкой, не в той семье родилась — либо возьми сама, либо терпи и молчи.

***

      Обокрав уже двух зазевавшихся прохожих, девочка медленно, но верно подбиралась к своей последней на сегодня цели. Неприметный высокий блондин лет тридцати, может чуть больше, весьма красив, одет в темные тона, серо-зеленые глаза, зорко смотрящие по сторонам, тонкие запястья, на которых блестит еле заметная золотая цепочка. Сразу можно и не понять, что этот человек из богатых, слишком скромный стиль одежды типичного покроя. На сюртуке серебряная вышивка, которую и не приметить, даже с виду обычные металлические пуговицы на самом деле вовсе не из металла, а из платины, так ещё и с гравировкой. На каждой пуговке свой узор: дракон, змея, ворон, кот…       Засмотревшись на мужчину, Надежда не сразу поняла, что действовала не осторожно, она уже привлекла его внимание, значит нужно бежать или действовать. Вытащив из-за пазухи палочку матери, юница взмахнула и уже собралась произнести заклинание, но незнакомец внезапно подошел ближе и коснулся ее лба.       — Агафья… — прошептал мужчина, от чего юная колдунья опешила.       — Я… Я не Агафья. Я Надя, её дочь, — пролепетала недоворовка, медленно отходя назад.       — Но разве могут два человека быть так невероятно похожи? — недоверчиво произнес незнакомец, нахмурившись, а затем покачал головой.       — Ах да… Агафья, должно быть, уже давно не выглядит как дитя, сколько ей? Двадцать девять? Или, может быть, тридцать… Ты очень юна, наверное, ровесница моего сына. Тебе тринадцать? — торопливо молвил мужчина, подходя всё ближе и ближе к девочке, от чего та впала в большое негодование.       — Мне двенадцать, а маме тридцать один… Но кто вы? Откуда знаете маму? Прошу расскажите! Вероятно, вы знали и моего отца? — на одном дыхании произнесла Надя. Внутри пылал огонь, а не искра интереса, что-то подсказывало, что человек, стоящий перед ней, вовсе не ангел, однако любопытство было сильнее чувства самосохранения.       — Я Григорий Долохов, близкий друг твоей мамы… — сказал мужчина, его взгляд стал хмурым, улыбка исчезла.       «Что ему могло не понравится? Упоминание моего папы?»       Григорий Долохов был подозрителен, однако Надя не могла его отпустить, на тот момент этот человек был единственным магом, которого она знала, он… Мог бы ей помочь. Ну, или хотя бы объяснить, что случилось с её матерью. Этот незнакомец даже мог рассказать о семье, о других возможных родственниках… Ведь у нее должны быть хоть какие-то родные! От кого мама столько лет скрывается?! Почему её дочь должна жить в неведении и всю жизнь чего-то боятся?       — Я отведу вас к маме. Мне очень нужна ваша помощь, господин Долохов, — неуверенно сказала Малиновская, на что волшебник просиял от счастья. Улыбка на лице Григория казалась немного безумной, и всё же девочка была уверена, что этот человек был её последней спасительной соломинкой.       Не было серьезных подозрений, как это бывает обычно, Долохов казался странным, но не опасным, явно не тем человеком, который мог причинить вред. Его глаза всё ещё мелькают в памяти Надежды, этот зеленый оттенок… Будто огонек. Взгляд Григория был крайне выразителен, длинные густые ресницы, изящный изгиб бровей, вокруг него витала аура загадочности. Он казался особенным, волшебным, как персонаж одной из сказок, которые юница слушала в детстве от старушек-сказительниц.       Быть может, Григорий и успел что-либо сделать, случись их с Надей встреча чуть раньше… Возможно, многое бы изменилось. Стоило только встретиться быстрее, быстрее узнать друг о друге, однако… И всё же, пути Господне неисповедимы.       Щелчок дверной ручки, скрип половиц, беглый взгляд, пустая постель, беспокойство. Мамы в комнате не было, мамы уже не только в комнате не было, её не было в этом городе, стране, на этой планете, не было в этом мире. Где мама, куда она могла исчезнуть? Как вообще покинула дом? Она ведь еле ходит!       — Сегодня утром заплатила моему Егорке, он отправился рыбачить на Неву. Агафья просила взять её с собой, он и взял. Потом велела воротиться домой без неё, мол, кого-то ждет. Кто-то встретит. Он и уехал, а что тут такого? Может правда кого-то ждет? Ему-то откуда знать? — тараторила соседка, полная женщина лет сорока с карими глазами и русыми косами до пояса. Клавдия эмоционально жестикулировала руками и пристально смотрела на юницу, будто давая понять, что её вины нет, она и её муж «Егорка» здесь ни при чем. Да и не видела эта женщина причин для паники, уехала и уехала, что страшного?       Однако сердце Нади было не на месте, с чего это матери потребовалось ехать на Неву и кого она там ждала? Нет, во всем услышанном не было смысла! Именно. В этом не было смысла! Да и не ждет Агафья Федоровна никого, мертвые ждать не могут. Бурный поток реки поглотил её тело, скрыл под темной толщей воды. Растрепались черные локоны, потеряли цвет алые уста, в добрых золотисто-карих глазах более не было жизни.       Григорий Долохов будто окаменел, в его жилах кровь оледенела, взор стал менее праздный, менее полный решимости. Мужчина замер и несколько секунд неотрывно смотрел перед собой, а затем подорвался с места и направился к выходу. Дверь как раз распахнулась перед его носом, едва не ударив, вовремя остановившись, Долохов уставился на незваного гостя. Надя подошла ближе к двери и с удивлением посмотрела на незнакомца.       Статный, очень высокий мужчина, волосы оттенка горького шоколада, бирюзовые глаза, такие красивые, что аж дух захватывает… Если бы душа могла определять оттенок глаз, то этот человек имел бы самые темные зеницы, ибо не гоже черту быть с очами ангела.       — Убирайся, — сквозь зубы произнес мужчина, гневно посмотрев на Григория.       — Более я не позволю тебе забрать её у меня! — воскликнул Долохов голосом, полным отчаяния. Григорий направил палочку в сторону своего оппонента, однако тот лишь небрежно отмахнулся от нее, словно от мошки.       — Я не могу её отследить. Она мертва. Мои люди ведут поиски тела, — холодно произнес волшебник, от чего у Надежды потемнело в глазах. Верно, не так должен узнавать о гибели матери ребенок, совершенно не так… Ведь этот маг мог намекнуть Долохову, мог поговорить отдельно, а затем вернуться в комнату и подобрать нужные слова. Только не так прямо! Не так…       Ноги подкосило, девочка медленно сползла по стене, из глаз побежали слезы. Происходящее казалось кошмаром, каким-то долгим и жутким сном. Нужно проснуться! Ей нужно проснуться! Открыть глаза и вновь оказаться в объятиях мамы, гладить её длинные шелковистые волосы, вдыхать запах мяты и ромашек, ведь именно так она пахла… Как ромашковое поле и успокаивающая мята, такая простая и добрая, такая нежная. Кто её проклял? Кому она могла перейти дорогу?       «Почему мама умерла? Как это произошло?» — крутилось в голове Нади.       — Ты пришел за её дочерью? — задал наводящий вопрос Долохов, сделав шаг назад, дабы быть ближе к девочке. В голосе Григория были болезненные нотки.       — У нее есть дочь? — немного удивленно произнес всё тот же неизвестный Наде мужчина, после чего внимательно обвел комнату глазами.       — Василий Малиновский, — неожиданно для всех представился волшебник, протянув девочке ладонь. Непроницательное лицо мага начало выражать хоть какие-то эмоции: сомнение, смущение, интерес и… Надежду?       «У него такая же фамилия, как у меня и мамы» — подумала девочка, вновь рассматривая Василия, только теперь более пристально, скорее оценивающе.       — Как тебя зовут? — настороженно молвил мужчина, изогнув бровь.       В воздухе витала недобрая атмосфера, юница смотрела в глаза Василию, тот тоже неотрывно смотрел Наде в глаза, немного прищурившись, изучая черты лица. Что делал Малиновский? Пытался с помощью легилименции выяснить подробности жизни девочки? Или просто рассматривал Надежду, мысленно примечая её исключительное сходство с Агафьей, которое было трудно не заметить.       Волшебница так и не ответила, «идиллию» прервал вбежавший в комнату худой и низкий мужчина. Он тяжело дышал и был бледен, по его съежившейся гримасе было ясно, что вести он принес явно не благие. Надя не была готова слушать слова этого человека, крепко прижав руки к ушам и зажмурив глаза, Малиновская мысленно повторяла: «Мама жива, мама жива, всё в порядке, всё в порядке».       Но стоит ли говорить, что всё обстояло иначе? Что посиневшее холодное тело Агафьи Васильевной всё же нашли, что в руках женщина сжимала редчайший артефакт — браслет богини Дивии. Тот самый сильнейший оберег, способный снять любое проклятие.

***

      Доподлинно неизвестно всех деталей сотворения мира и истинность той или иной веры, однако есть то, что негласно знает почти каждый маг. Что-то или кто-то сотворил мир, а вместе с ним первого человека и первую женщину. В еврейских источниках их называют Адамом и Лилит, они были оба сделаны из глины и огня и равны по силам, но различны.       Адам поклонялся первозданной энергии, тому, что его породило — Богу, он был умен и хитер, однако никогда не мыслил быть выше своего Творца. Сила Адама была физической и созидательной, он мог создать уют везде, где был, мог общаться с животными и был первым ремесленником. Адам сотворил труд, первый труд, который в дальнейшем поможет его потомкам выжить и процветать.       Лилит была отлична от своего мужа, ей не был интересен материальный мир, она была поражена силам своего Творца, а потому мечтала познать суть его энергии. Эта женщина владела умом более сильным, нежели Адам, хоть и не обладала талантами и способностями к ремеслу. Днем и ночью она изучила мир вокруг себя и практиковалась в управлении энергией и, наконец, смогла что-то сотворить… Лилит научилась обращать камни в птиц, исцелять зверей лишь прикосновением рук, выращивать огромные деревья в считанные секунды.       Адам решил, что его супруга хочет превзойти самого Бога, мужчина возненавидел её за то, что она могла делать с легкостью всё то, чего он добивался долгим и упорным трудом. Разгневанный муж велел супруге подчиниться ему, так как он физически сильнее, однако первая ведьма с помощью своих сил смогла доказать ему, что ничуть не слабее его. Обиженный мужчина обратился к Богу, попросив дать ему другую супругу, так как та, что у него была, сошла с праведного пути, посмела использовать энергию против него и равняла себя с Творцом. За использование магии во зло Господь лишил Лилит зрения, он велел ей быть послушной женой или же покинуть Рай.       Пока женщина ничего не видела, Бог сотворил для Адама вторую супругу, но уже не равную ему, а подобную, дабы смерить гордыню волшебницы. Согласившись быть покорной, Лилит вернула себе зрение, однако осознала, что уже не единственная женщина в Раю. Обиженная на Бога и мужа ведьма добровольно покинула Эдемские Сады, но не учла одного — того, что была беременна. Своего первенца — Каина — Лилит отдала муж. Юноша рано женился, его супруга даровала ему дочь, которой было суждено продолжить весь магический род.       Каин же был ненавидим своей мачехой и отцом, даже Бог не любил его за то, что тот унаследовал силы своей матери. Однажды во время жертвоприношения, Господь принял дары сына Адама и Евы — Авеля, но отверг приношения Каина, так свершилось первое братоубийство, ибо одержимый злобой и завистью Каин убил брата. За пролитую кровь Авеля Творец покарал юношу, сделав его бессмертным, так по одной из легенд был сотворен первый вампир.       Не все боги, чтимые русскими магами, таковыми являются. Вера в них в большинстве своем условна, ибо все они на самом деле были древними великими волшебниками, которые навеки оставили свой след в истории. Так, например, Дивия и Хорс, двойняшки, брат и сестра, рожденные примерно в седьмом веке нашей эры, обладали редчайшими способностями — они были магами природы, Хорс связан с солнцем, а Дивия с луной.       Брат мог творить солнечные лучи и энергию солнца без всяких заклинаний, он запомнился в летах как могучий боевой маг. Сестра видела будущее, могла проникать во сны и исцелять, она была великой ведьмой, тесно связанной с магией луны. Из-за разности сил юноша и девушка не могли сосуществовать вместе, ведь Хорс бодрствовал днем, а ночью спал, Дивия же наоборот была полна сил ночью, но слаба днем. Когда сияло солнце, брат защищал сон сестры, когда мерцала луна, сестра оберегала покой брата.       Дивия хотела лишь одного — быть ближе к Хорсу и иметь возможность видеть солнце, Хорс мечтал о том же, а потому сотворил золотой браслет, который Дивия напитала магией луны. С помощью этого артефакта, совмещавшего в себе сразу две энергии, брат и сестра, наконец, смогли воссоединиться. Спустя много лет, когда Дивия увидела их с братом близящуюся смерть, ведьма велела похоронить их вместе, а браслет передать дочери Хорса, своей племяннице и ученице — Вереи.       С тех пор браслет Дивии то появлялся, то исчезал, наконец, навсегда затерявшийся на страницах истории. Последнее упоминание о нем датируется пятнадцатым веком, когда некая Ирия Светлова исцелила с его помощью царя Истислава Земницкого от проклятия, насланного на него родным братом.