Другая сказка

Как выяснилось позднее, опасения мои, относительно мавки, были напрасны. Буквально за какие-то пару часов, мой найдёныш своей обезоруживающей детской непосредственностью умудрился очаровать абсолютно всех обитателей домика поголовно. Дядя Саша, Федор Иванович, Димка, и даже Игорь, почему-то тянулись к нему, словно бы он был медом намазан, всячески пытаясь при любой возможности потрепать его легонько по плечу, потрогать мягкие шелковые волосы, пощекотать, или же задобрить гостиницами и безделушками. Конечно же им было любопытно пообщаться с созданием столь редким и удивительным. Но такое их поведение заставляло меня испытывать чувство, отдаленно напоминающее ревность. Мне хотелось прогнать друзей куда-нибудь подальше, чтобы никто из них не смел приближаться к моему гостю и на расстояние пушечного выстрела. Поразительно, до этого времени я даже и не подозревал о том, что могу быть таким агрессивным собственником. Мальчишка же, словно назло мне, столь активное внимание к своей персоне воспринимал хотя и с опаской, но вполне себе благосклонно. Впрочем, усилия были напрасны, и в итоге обскакал всех Дима. Секрет его успеха оказался примитивно прост и не требовал ничего сверхъестественного, но в том и заключалась его гениальность. В подростковые годы Дима посещал художественную школу и умел превосходно рисовать. Никуда не торопясь, он с видом знатока достал из своей сумки скетчбук и принялся что-то быстро чертить там специальным маркером для художников. И это сработало, как ни удивительно. Оставив в покое конфеты, количество которых заметно сократилось за последний час, мальчишка подсел к нему за стол и с любопытством принялся наблюдать за процессом. До конца вечера он так и не сдвинулся с места, настолько был заинтересован, и лишь время от времени принимался что-то объяснять Диме жестами и непонятными, больше напоминающими птичий щебет вперемешку с мяуканьем словами. Тот задумчиво кивал, и вскоре, из-под его руки выходили новые и новые картинки, которые неизбежно всякий раз вызывали у моего гостя бурный прилив восторга. В какой-то момент омега попросил жестом маркер и, закрывая другой рукой листок от любопытных глаз, принялся быстро что-то рисовать. Мы все, говоря честно, ожидали какую-то детскую каракулю и очень удивились, когда на готовом рисунке увидели нарисованную очень реалистично ворону с расправленными крыльями. Дима весь оставшийся вечер потом, сверкая взволнованно глазами из-под толстых стекол очков и бурно жестикулируя, доказывал нам, что перед нами потенциальный гениальный художник. Ему никто не возражал.

***

Впрочем, к большой моей злорадной радости, как бы не задабривали мавку мои друзья, спать омега согласился в итоге только со мной, видимо я ему все же понравился больше остальных. Утром все опять ушли на охоту, и вновь мы остались наедине. Мальчишка почему-то весь день выглядел грустным и даже от конфет отказался. Я подумал вначале, что это из-за того, что он скучает по Диме и его забавным рисункам, но убедился в итоге, что причина плохого настроения у него какая-то другая, когда он не стал веселее после его возвращения. Мне стало казаться, что бедняжка заболел чем-то, но определить, действительно ли это так, возможности не было. Меня охватило беспокойство. Я и не заметил даже того, в какой момент сам вдруг погрузился в состояние непроходящей тревоги и апатии. Через три дня после того, как мой гость стал уже не моим, а нашим, мы наконец поехали к обещанному дядей Сашей деду с непонятным, непроизносимым для меня именем. Это был, хоть и бодрый, но точно очень древний старичок-лесник. Жил он в своей большой просторной избе совершенно один, если не считать за компанию толпу всевозможных зверей и птиц, которых он подбирал порой в тайге и выхаживал. Ну ей богу добрый леший из сказок. Встретил нас старик радушно. С порога тут же оживленно принялся расспрашивать дядю Сашу о жене, дочерях, внуках, о том, как идет охота, и еще о многих других делах, узнал и Федора Ивановича, потом повздыхал горестно с Игоря, причитая, как похож он на своего отца, и так бы, наверное, они и болтали, позабыв о нас, если бы внезапно дед Ефим не заметил спрятавшегося за моей спиной нашего найденыша. Он резко побледнел, запричитал и засуетился. И вскоре уже мальчишка, закутанный в теплый плед, сидел, поджав под себя ноги, на диване и за обе щеки уплетал большую румяную булку с мясной начинкой, а старик хлопотал вокруг него, продолжая причитать и вызывая столь бурной реакцией удивление у меня и всех остальных, кроме дяди Саши. — Ты чего всполошился то так? — спросил последний тихо, когда омегу сморил сон, и мы, перебравшись на кухню, расселись за большим дубовым столом. — Да жалко, — старик махнул рукой. — Мальчонку жалко сил нет! Последний он остался такой в наших краях. Их раньше много было, но как человек в тайгу повадился, так не стало им житья, год за годом все вымерли, кто от лесных пожаров, кто от голода. Мавки — они же природы дети, — дед Ефим тяжело вздохнул, — от нее силу берут и сами лес берегут своими чарами. А человек природу губит, вот и они гибнут. В тот вечер старик рассказывал нам еще очень много разных историй, упоминая в них такие вещи, в которые я никогда не поверил бы, если бы не сидел в тот момент на диване, а на коленях у меня не спало бы самое настоящее волшебное создание, реальный персонаж из сказок. У деда Ефима мы прожили еще двое суток, а потом время отпуска почти подошло к концу, и нам нужно было возвращаться обратно в Питер. Уезжать мне, честно говоря, не очень-то хотелось, но больше всего не хотелось расставаться с моим лесным другом, которого мы единогласно, решив, что надо же как-то обращаться к нему, прозвали Серёжей. За то время, что мы провели вместе, я неожиданно сильно к нему привязался, и последние оставшиеся перед отъездом дни все время возвращался к мысли о том, чтобы забрать его с собой в город. Но потом я включал логику и вынуждал себя признать, что реальность — это не детская сказка, и, даже если мне как-то удастся добыть ему фальшивые документы и каким-то чудом вывезти в город, прописав в своей квартире, то всё равно ничего хорошего из этого не выйдет. Мальчишка расставаться со мной тоже не хотел. Он не отходил от меня ни на шаг в последний день. Все время прижимался ко мне испуганно и жалобно шмыгал чуть вздернутым, острым по-лисьи носом. От этого у меня разрывалось сердце, и чувствовал я себя просто хуже некуда. Уехать я решил без долгих прощаний. Убедил всех дождаться, пока омега, после горячего травяного чая и вкусного ужина, по привычке заснет, а потом ушел, последний раз коснувшись мягко его руки. Когда машина с ревом завелась и тронулась с места, оглянувшись напоследок, я увидел, что мой найдёныш проснулся от шума и выскочил на крыльцо. На улице бушевал холодный ветер с мелким колючим дождем, а он стоял босиком на дороге и тоскливо смотрел нам вслед, и я тоже не мог оторвать от него взгляда, пока маленькая дрожащая фигурка не стала совсем крошечной и не исчезла наконец за горизонтом. На следующий день я сел в самолет и дал себе слово, что никогда больше не вернусь в эти места.

***

После возвращения, я с головой погрузился в работу и скопившиеся за мое долгое отсутствие важные дела. Рутина настолько затянула меня, что уже совсем скоро произошедшее стало казаться мне не более чем далеким, почти забытым сном, хотя тоска, поселившаяся в моем сердце в день отъезда, с тех пор не оставляла меня ни на минуту и с каждым днём лишь становилась сильнее, бессонными ночами сводя меня с ума. Но время делало свое дело, и, по прошествии каких-то пары месяцев, к такому состоянию я привык как к чему-то естественному. А потом вдруг пришел Игорь и перевернул мою едва начавшую налаживаться жизнь с ног на голову. На самом деле он бывал у меня очень часто, поэтому ничего удивительного я в его визите не увидел. Но что точно удивило меня в этот раз, так это его подавленный внешний вид, ведь обычно уныние было ему совсем не свойственно. — Федору Ивановичу дядя Саша звонил, — заговорил он наконец тихо, — сказал, что дед Ефим умер на днях. Первой моей мыслью было: «Жаль, хороший был человек, добрый, веселый, интересный. Столько всего знал. Сейчас и не осталось почти таких» — а потом до меня вдруг дошло… — А Сережа как отреагировал? Где он сейчас? Игорь замялся смущенно, что обычно не было ему свойственно, и опустил взгляд, не решаясь посмотреть на меня. — Понимаешь, — протянул он нерешительно, — мальчишка пропал. Сразу после похорон сбежал куда-то. «Господи! — подумал я, бледнея. — Сейчас же зима! Куда он мог пойти?!» Тоска и беспокойство, что грызли меня все эти долгие месяцы, усилились мгновенно настолько, что я не выдержал и, схватив со стола телефон, принялся в интернете искать билеты на ближайший рейс, неважно самолётом, или поездом, не важно, за какую цену, главное скорее. Игоря я эгоистично поставил перед выбором: либо он едет со мной, либо я еду один. По всей видимости, меня он считал настолько безнадежным, что согласился без особых возражений.

***

Прибыв наконец на место, мы облазили все окрестности вокруг на несколько километров. Кричали, звали, но никто так и не откликнулся. Вернулись домой, в Питер, мы ни с чем. От тоски я потерял аппетит, почти совсем перестал спать, и стал еще более замкнутым и нелюдимым. Игоря это очень обеспокоило. Он постоянно приезжал ко мне, пытаясь как-нибудь отвлечь от тяжелых мыслей, и однажды, хитро улыбнувшись, с торжествующим видом сообщил, что узнал от дяди Саши, что зимой мавки находят себе норку и впадают в спячку, совсем как медведи. Это меня приободрило. Я вновь оживился и с нетерпением принялся дожидаться весны, до того момента работая настолько усердно, насколько это вообще возможно. Постоянная загруженность отвлекала меня от депрессивных размышлений, помогала скоротать время, да и к тому же нужно было отработать свой предстоящий внеплановый отпуск. Иногда я не замечал, как пролетают целые недели, но порой дни тянулись так невыносимо медленно, что казалось, будто бы время и вовсе остановило свой ход. К тому дню, когда желанный момент наконец наступил, я измучился просто до невозможности и так торопился скорее приступить вновь к поискам, что мы даже не поели перед тем как отправиться в лес. И снова я носился, как сумасшедший, по тайге, то и дело утопая в грязи и талом снеге, и звал, срывая горло, своего омегу (после почти полугода разлуки, прошедшего как в аду, я уже и не сомневался в том, что этот омега действительно именно мой, и именно мне он предназначен судьбой). И опять все было безрезультатно. Однако сдаваться я был не намерен. Игорь, который хоть и не разделял моего энтузиазма, но всё-таки поддерживал меня всеми силами, едва уговорил меня не вести поиски до самой темноты, а переждать ночь на заимке и утром продолжить поисковую операцию с новыми силами. Очень неохотно, но все же я был вынужден согласиться на поставленное им условие. Когда мы появились около нашей избушки, было еще довольно-таки светло. И вдруг, что-то огненное, контрастно выбивающееся на общем черно-белом фоне, бросилось мне в глаза. «Неужели избушка загорелась? — подумал я удивленно и подошёл ближе. И тут словно бы кто-то выбил у меня землю из-под ног. Дыхание в моей груди замерло, сердце сжалось в маленький комочек, сам не отдавая отчет тому, что делаю, я взвыл, словно раненная зверюга, и рухнул на колени прямо в грязь и холодный мокрый снег. Нет. Это был вовсе не огонь. Передо мной, вырванные солнцем из-под снежного плена, поблескивали знакомые до боли рыжие волосы. Игорь пораженно охнул и замер за моей спиной, а я принялся судорожными движениями разгребать сугроб. К моменту, когда из-под ледяной корочки показалась тонкая рука, у меня уже не осталось ни сомнений ни надежды, и все же я упрямо продолжал копать, царапая пальцы об острые льдинки и обжигая их холодом, пока вся моя ужасная находка не явилась на свет. Мой найденыш, все такой же хрупкий и маленький, как в последнюю нашу встречу, лежал передо мной совершенно мертвый, беспомощно свернувшись в клубочек и руками обхватив тощие плечики. «Он тоже искал меня. Пришел сюда и ждал, пока я вернусь за ним» — промелькнула мысль в моей голове. От нее и осознания того, что произошло, мне стало плохо. Ни о чем больше не думая, я закричал, хрипло и отчаянно, а затем сгреб худенькое, почти невесомое тельце, с синюшной ледяной кожей, в охапку и громко разрыдался, укачивая своего омегу в объятиях, словно маленького ребенка. — Я нашел тебя, — выдавил я, давясь слезами. — Я вернулся за тобой. Слышишь? Проснись! Больше я никогда тебя не оставлю, клянусь! Он никак не отреагировал на мои слова. Его лицо, спокойное, как у глубоко спящего, осталось неподвижным. — Прости, что бросил тебя! Не нужно было мне уезжать! — прошептал я хрипло и, крепче прижав омегу к своей груди, уткнулся носом ему в макушку. Слезы градом текли по моим щекам. Меня трясло, словно в лихорадке, а сердце больно билось о ребра, словно пытаясь выбраться из груди на волю. — Я люблю тебя, — пробормотал я сбивчиво. — Люблю. Люблю! Люблю! Люблю! Люблю тебя! — на последних словах я сорвался на истеричный крик. Мне невыносимо хотелось умереть вместе с моим омегой, а лучше вместо него. Я зажмурился и неподвижно застыл, словно желая окаменеть. И вдруг, что-то легко и щекотно коснулось моего плеча, а затем я ощутил, как тело в моих руках слабо дернулось. — Боже мой! — прошептал я ошарашенно и инстинктивно слегка ослабил объятия. Взглянуть было страшно, но отречься от последнего луча надежды еще страшнее. Я медленно опустил взгляд, и раскрыл от удивления рот. На меня сонно и растерянно таращились знакомые голубые, как небо ранней осенью, глаза…