Художники рисуют чувствами

Город был одинаково безразличен и к его радости, и к его смятению. Чонгук бродил по улицам, давно уже свернув с привычных маршрутов. Ноги сами несли его вперед, а голова гудела, как растревоженный улей. Внутри прокручивался один и тот же кадр, заевшая пластинка: лицо Тэхена в полумраке, искаженное отчаянием и гневом, его собственный голос, произносящий холодное слово «презрение». *Презрение.* Он произнес это. И это была правда. Часть его, та самая, что выросла на рассказах деда о чести и прямоты, действительно презирала поступок. Презирала слабость, приведшую к нему. Презирала эту грязную, трусливую просьбу похоронить эту мерзость. Но там, за этой стеной отвращения, жило другое. Жила память о том, как Тэхен впервые по-настоящему рассмеялся, обняв его. О том, как он позволял ему рисовать цветы на израненной коже. Как тихо, почти неслышно, сказал «останься». В этом человеке было что-то хрупкое и настоящее, что Чонгук успел полюбить, прежде чем узнал, под какой тяжелой, уродливой глыбой это настоящее было погребено. И от этого разрыва — между любовью к одному и презрением к другому — его тошнило. Он чувствовал себя предателем. Предателем по отношению к самому себе, своим принципам, если останется. И предателем по отношению к Тэхену — к тому самому хрупкому существу внутри него, — если уйдет и оставит его наедине с этим монстром. Он свернул в парк, сел на холодную скамейку и уставился на слякотный асфальт. Ранее утро сменилось таким же серым днем, а потом начали зажигаться уличные фонари, отбрасывая на землю его длинную, одинокую тень. Было холодно, но он почти не чувствовал этого. Внутри было еще холоднее.

❈

Вечером он оказался у Юнги. Ему нужно было быть рядом с кем-то, с кем не связано это тягостное знание. Нужно было притвориться, что мир все еще может быть нормальным. Ну и, конечно же, он хотел провести время с дорогим ему человеком. Юнги сидел за пианино, но не играл, а просто перебирал клавиши одним пальцем, и на его лице светилась такая глупая, беззащитная улыбка, что Чонгук на мгновение забыл о своей тяжести. — Ну что, у тебя на лице написано «меня только что поцеловали после пяти лет томления», — хрипло сказал Чонгук, скидывая куртку в прихожей. Юнги вздрогнул и обернулся, улыбка стала еще шире, почти виноватой. — Не совсем так, — пробормотал он, но глаза выдавали все. — Мы просто после школы в музыкалке были. Практиковались. — В чем же? — спросил Чонгук, опускаясь на диван. Усталость накрывала его волной. — Нет. Он пытался научиться играть басовый рифф из какой-то песни. У него не очень получалось, — Юнги фыркнул, но в этом фырканье была нежность. — Зато потом мы просто слушали пластинки. Молча. И это было хорошо. Чонгук кивнул, глядя в потолок. «Хорошо». Простое, тихое «хорошо». Какая это сейчас была недостижимая роскошь. Он позавидовал Юнги этой неловкой, чистой простоте. Никаких трупов. Никаких анонимок. Только музыка и тихий трепет от того, что рядом сидит тот самый человек. — Я рад за тебя, — сказал он, и это была чистая правда. Хоть у кого-то в этой вселенной все должно было складываться правильно. Юнги присмотрелся к нему. Улыбка сползла с его лица. — А с тобой что? — спросил он тихо. — Ты выглядишь так, словно проиграл войну, а не прогулялся по городу. И с Тэхеном вы сегодня в школе будто на разных планетах. Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Чонгук почувствовал, как внутри все сжимается. Говорить? Вывалить на Юнги этот яд? Испортить ему его «хорошо»? Сделать его соучастником в этом кошмаре? Нет. Этого он сделать не мог. Не имел права. — Все нормально, — отрезал он, слишком резко. — Устал просто. Февраль, слякоть, настроение на нуле. — Он откинулся на спинку дивана, закрыв глаза, давая понять, что тема закрыта. Но Юнги не отступал. Молчание стало напряженным. Чтобы разрядить его, Чонгук заговорил первое, что пришло в голову — уводя разговор как можно дальше от себя. — А Хосок? Как он? — спросил он, не открывая глаз. — В смысле серьезно ко всему этому относится? Или для него это так, очередной эксперимент? Он сам удивился своему вопросу. Раньше он бы просто радовался за друга. Теперь же в его голове, отравленной историей Тэхена, сидела мысль: а что скрывается за внешней оболочкой людей? За улыбкой Хосока? Не прячется ли там что-то, что однажды так же ранит Юнги? Юнги помолчал, обдумывая. — Не знаю, — честно ответил он. — Не похоже на эксперимент. Он говорит прямо. И сегодня, когда я опять начал загоняться, он просто сказал: «Давай не усложнять». Как будто это и правда самое простое дело на свете. — Он помолчал. — А почему спрашиваешь? Потому что я больше не верю в простые дела, хотелось сказать Чонгуку. Потому что теперь я знаю, что за самой сложной маской может скрываться ранимая душа, а за самой светлой улыбкой — непроглядная тьма. Но он не сказал этого. — Так, просто, — пробормотал он. — Хочу быть уверен, что с тобой все будет в порядке. Что он тебя не кинет. — Спасибо, что беспокоишься, — тихо сказал Юнги, и в его голосе снова зазвучала неуверенность, которую Чонгук невольно посеял. Чонгук открыл глаза и посмотрел на друга. На его хмурое, озабоченное теперь лицо. Он принес свою черную тучу и в этот дом. И не мог ничего с этим поделать. — Прости, — хрипло выдохнул он. — Не обращай внимания. Я просто сегодня не в себе. Все наладится. Он говорил это Юнги, но в глубине души обращался к самому себе. К Тэхену. К тому страшному сообщению на телефоне. Однако слова звучали пусто и безнадежно, как эхо в колодце. Наладится? Он больше не понимал, что это вообще значит.

❈

Пустота в комнате после ухода Чонгука была гнетущей, плотной, звонкой — такой, в которой отдавался каждый удар сердца и слышался призрачный свист ветра в ушах. Тэхен долго стоял посреди комнаты, не двигаясь, будто пытался стать невидимым для самого себя. Но самоощущение было слишком явным, слишком материальным. Оно было тяжестью в костях, кислым привкусом на языке и знакомым, глубоким зудом под кожей — в тех местах, где когда-то были рисунки. Он подошел к зеркалу в прихожей. Тусклый свет из коридора падал на его отражение, делая его чужим, плоским, как бумажная вырезка. Он увидел того парня, в которого влюбился Чонгук: усталые глаза, родинку на нижнем веке, слишком серьезный изгиб губ. Но теперь он видел и другое. Он видел трещины. Мелкие, почти незаметные линии напряжения вокруг рта и глаз. Но главное — он видел грязь. Ту самую, внутреннюю, которая, как ему казалось, начала просачиваться сквозь поры. Все эти годы он думал, что гниль заперта где-то глубоко, в отдельном, опломбированном отсеке памяти. Он строил над ней жизнь: ходил в школу, мечтал об архитектуре, злился на скучный город, рисовал циничную маску на лицо. Он думал, что если не трогать, не смотреть в ту сторону, то все будет в порядке. Гниль останется на своем месте. Чонгук своим появлением стал лучом света, упавшим в эту темную кладовку. И Тэхен, ослепленный, потянулся к свету. Но свет не стерилизовал. Он *высветил*. Он показал, что гниль не просто лежит на полке. Она пронизывает все. Каждую мысль о будущем («уеду в Сеул» — а с чем?). Каждую попытку прикосновения («я не мудак, я просто слабый» — какая слабость оправдывает то, что он сделал?). Она пропитала самые корни. И теперь, когда он сорвал крышку, признавшись, гнилой запах начал подниматься наверх, заполняя собой все — комнату, его отношения с Чонгуком, даже разговор с матерью, который превратился не в утешение, а в план военных действий по сокрытию трупа. «Он видел грязь», — подумал Тэхен, глядя в глаза своему отражению. — «Он почуял запах. И он отшатнулся». Зуд под кожей стал невыносимым. Он пошел в ванную, не включая свет. Руки сами нашли в ящике то, что искали — старую, почти тупую бритву. Не ту, что для бритья. Эту, с одним лезвием, которую мать давно хотела выбросить. Он не думал о боли. Он думал о *выпуске*. О том, что гниль должна куда-то выйти. Если не через слова, не через слезы, не через признания, которые только все усугубляют, то через плоть. Надо было сделать клапан. Выпустить темный, вонючий пар, который душил его изнутри. Он закатал рукав. В тусклом свете из окна бледная кожа на внутренней стороне предплечья казалась пергаментной картой, исписанной старыми, белесыми дорожками шрамов и едва заметными следами зеленки от ожогов. Рисунок Чонгука давно смылся, но память о нем жила — о легком, осторожном прикосновении, о вере в то, что на такой коже еще может вырасти что-то красивое. Это была ложь. Он прижал холодный металл к коже, чуть ниже локтевого сгиба. Глубоко вдохнул. И провел линию. Не резко, не глубоко — сначала. Тонкая, алмазно-четкая полоска выступила на поверхности, а через миг наполнилась темно-красным. Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение чистого, почти хирургического рассечения. Разрезания некой пленки, которая удерживала все внутри. Потом боль накрыла — острая, чистая, честная. Та, которую можно локализовать, понять, перетерпеть. Она была лучше той, другой — разлитой, отвратительной, безформенной. Он провел еще одну линию. Параллельно первой. Потом еще одну. Кровь выступала каплями, сливалась в тонкие ручейки, стекала по бледной коже к локтю. Каждое движение бритвой было актом отрицания. Отрицания рисунка Чонгука, отрицания его веры, отрицания того хрупкого, чистого чувства, которое теперь было отравлено. Он закрашивал память о цветах свежей болью. Он смотрел на свою работу без сожаления, с каким-то пустым, отстраненным интересом. Вот оно. Гниль просачивается наружу. Не метафорически, а буквально, в виде крови и поврежденной плоти. Здесь, на его руке, была правда о нем. Не красивая история о первой любви, нарисованная ручкой, а уродливая, мокнущая рана. Боль утихла, сменившись знакомым, почти наркотическим онемением и жжением. Он знал, что завтра это будет саднить, будет мешать двигаться, и ему придется прятать рукава. Но сейчас это приносило странное, извращенное облегчение. Он *сделал* с этим что-то. Превратил внутреннее смрадное ничто во что-то осязаемое, контролируемое. Он доказал самому себе, что его тело все еще реагирует на его волю. Даже если эта воля была направлена на разрушение. Он аккуратно промыл раны холодной водой, шипя от нового приступа боли, и нашел в аптечке старый бинт. Небрежно обмотал предплечье, не слишком заботясь о стерильности. Пусть заживает, как хочет. Или не заживает. Какая разница? Вернувшись в комнату, он сел на кровать, прижимая перебинтованную руку к животу. Телефон лежал рядом, темным безглазым кирпичиком. Сообщение все еще было там. Чонгук был где-то в городе. Мать спала за стеной, убаюканная ложной надеждой на светлое будущее. А он сидел здесь, в тишине, ощущая под бинтами пульсацию новых ран и вкус гнили на языке, которая теперь, казалось, смешалась с медным привкусом крови. Гниль не ушла. Она просто нашла новый способ быть с ним. И теперь он носил ее не только внутри, но и снаружи — наглядное, неоспоримое свидетельство того, кем он был на самом деле.

❈

Неделя, которая последовала, не была неделей. Это был растянутый во времени кошмар наяву, в котором каждый день заканчивался там же, где начинался — в липком, парализующем ожидании. Тэхен, следуя расчетливому совету матери, ответил анониму. Коротко, сухо: «Кто вы и что вам нужно?» Ответ пришел не сразу, будто кто-то на другом конце наслаждался их мукой. Когда он все же пришел, текст был дольше, и от него стыла кровь: «Кто я — не важно. Важно, что я знаю. Я знаю о девушке. Я знаю о дороге за городом. Я знаю о машине и об алкоголе в твоей крови, которого там не должно было быть. Мне нужна встреча. Лично. Чтобы обсудить, как нам быть с этой информацией дальше». «Обсудить». Самое страшное слово в этом сообщении. Это не был мгновенный шантаж с требованием денег на карту. Это была пытка, медленное, методичное вскрытие. Это означало, что у этого человека был план. И, возможно, не только деньги были его целью. Тэхен показал сообщение матери. Ее лицо стало нечитаемым. Она молча кивнула, без прежних истерик. Теперь они оба понимали масштаб. Это был не порыв обиженного родственника. Это была холодная игра. — Надо соглашаться, — прошептала она, глядя в стену. — Но встречу назначать здесь. Не у нас дома, конечно. В людном месте, но в нашем городе. На нашей территории. Тэхен написал: «Хорошо. Назовите место и время здесь, в городе». Ответ пришел почти мгновенно, будто его ждали: «Сквер у старого вокзала. Пятница, 18:00. Приходи один». Ирония была горькой. Старый вокзал — место, откуда уезжали все, кто хотел сбежать от этой серой жизни. А он должен был прийти туда, чтобы встретиться со своим прошлым, которое настигло его здесь же. В эти дни Тэхен и Чонгук существовали в одном пространстве, как два отрицательно заряженных иона — отталкиваясь при малейшей попытке сблизиться. В школе они больше не пересекались, если этого можно было избежать. Чонгук перестал заглядывать в кабинет черчения, Тэхен не появлялся на пустых этажах. Когда их взгляды случайно встречались в коридоре, Чонгук быстро отводил глаза, а Тэхен чувствовал, как под рукавом начинают гореть свежие шрамы. Это было хуже любой ссоры. Это было полное отчуждение. Тихий приговор. Чонгук был погружен в себя. Юнги, окрыленный своими робкими успехами с Хосоком, пытался вытащить его на разговор, но наталкивался на глухую, бетонную стену. «Все нормально», «просто устал», «дела». И в конце концов отстал, решив, что у друга просто тяжелый период. Чонгук не мог рассказать. Это знание сидело в нем как черная дыра, высасывая все — интерес к рисункам, к учебе, к простым радостям. Он смотрел на мир и видел в нем только хрупкость и скрытую гниль, которая может проявиться в ком угодно. Даже в Хосоке, о чем он так нелепо спросил Юнги, посеяв в нем сомнения. Он чувствовал себя тюремщиком, запертым в одной камере с преступником, и при этом не мог отличить, кто из них кто. В четверг вечером, накануне роковой встречи, напряжение достигло точки кипения. Тэхен нашел Чонгука на пустой спортивной площадке за школой. Тот сидел на холодных брусьях, кутая нос в шарф, и смотрел куда-то в темноту. — Завтра, — сказал Тэхен, не подходя близко. Его голос в тихом вечернем воздухе прозвучал хрипло и неестественно громко. — Завтра в шесть. Сквер у вокзала. Она приезжает. Чонгук медленно повернул к нему голову. В свете далекого фонаря его лицо было бледным и осунувшимся. — «Она»? — переспросил он без эмоций. — Да. Похоже, что девушка. — Тэхен сделал шаг вперед. — Чонгук… Мне нужно, чтобы ты был рядом. Чонгук коротко, беззвучно рассмеялся. Звук был сухим и горьким. — Зачем? Чтобы быть свидетелем шантажа? Или чтобы в случае чего помочь скрыть еще одно преступление? — Чтобы быть свидетелем! — выдохнул Тэхен, и в его голосе прорвалось отчаяние. — Чтобы видеть, кто она, что говорит. Чтобы у меня был хоть один человек в этом мире, который знает всю правду и находится *здесь*. Я не прошу тебя врать за меня. Я прошу просто быть рядом. На расстоянии. Наблюдать. Потому что я не справлюсь один. Он стоял, сжимая кулаки в карманах, и впервые за много дней смотрел Чонгуку прямо в глаза, не отводя взгляд. В этом взгляде не было вызова, только голая, неприкрытая мольба и страх — настоящий, животный страх. Чонгук смотрел на него. Он видел эту дрожь в скулах, тень в глазах. Он ненавидел себя за то, что в ответ на этот страх в нем все еще шевельнулось что-то теплое и болезненное. Он ненавидел Тэхена за то, что тот снова ставил его перед невозможным выбором. И больше всего он ненавидел ситуацию, в которую они оба были загнаны. Помочь — значит стать соучастником в глазах закона и в собственной душе. Отказать — значит бросить Тэхена на растерзание неизвестности и, возможно, спровоцировать катастрофу, которая накроет всех. Он скрипнул зубами. От безнадежности. От безвыходности, которая сдавила горло тугим кольцом. От любви, которая не хотела умирать, даже отравленная правдой. — Хорошо, — выдохнул он наконец, и слово далось ему с таким трудом, будто он выплевывал гвоздь. — Я буду там. На расстоянии. Я не подойду. Я не буду вмешиваться. Но, Тэхен… — он поднялся с брусьев, и его голос стал низким и жестким. — Это последнее. Абсолютно последнее, что я для тебя делаю. После этого ничего не будет. Как бы это ни закончилось. Понял? Тэхен закрыл глаза. Он ожидал этого. Но от прямого удара все равно перехватило дыхание. «Ничего не будет». Не «посмотрим», не «решим». Не будет. — Понял, — кивнул он, не открывая глаз. — И если там будет что-то криминальное с ее стороны, — продолжал Чонгук, и его слова были ледяными, — я уйду. И я ничего не видел. Ты сам на это подписался. — Я знаю. Они стояли друг напротив друга в сгущающихся сумерках — жертва и судья, преступник и тюремщик, два человека, связанные узами, которые они оба теперь презирали, но разорвать которые не могли. Не сейчас. Не перед лицом новой, еще большей угрозы. Чонгук повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Тэхен остался один на пустой площадке, слушая, как его собственное сердце бьется в такт удаляющимся шагам — ровному, безжалостному ритму приближающегося конца. Завтра. Ад откроет свои двери, и они войдут в него вместе, скрипя зубами от ненависти, страха и той последней, неистребимой нити, которая пока еще не давала им разорваться в разные стороны.