Художники рисуют чувствами

Мир за пределами комнаты Тэхена продолжал существовать. И для Мин Юнги этот мир сейчас был сосредоточен на школьном спортзале, где пахло пылью и старым деревом, и на Чон Хосоке, который с энтузиазмом пытался отбить ему волейбольный мяч. Физкультура была последним кругом ада в этот день — после двух дней неловкой тишины, последовавшей за вальсом в гостиной. — Концентрация, Юнги! — крикнул учитель, и мяч, посланный Хосоком, со звонким шлепком ударил Мина по плечу, а не по ладоням. — Ай! — буркнул Юнги, потирая ушибленное место. Он посмотрел на Хосока — тот стоял по другую сторону сетки, и на его лице было не раскаяние, а какая-то странная, изучающая задумчивость. «Он специально?» — мелькнула в голове Юнги параноидальная мысль, и тут же его охватила знакомая волна тревоги. Может, Хосок уже пожалел? Может, этот танец был ошибкой, а его «мне с тобой хорошо» — просто вежливостью? После урока, пока все спешили в раздевалки, Хосок задержался, будто случайно подбирая свой мяч рядом со скамейкой, где Юнги завязывал шнурок. — Руку не отбил? — спросил он без предисловий, глядя куда-то мимо. — Нет, — буркнул Юнги, чувствуя, как от этого простого вопроса внутри все сжимается. — Жив. — Отлично. Потому что я договорился на вторую смену в музыкалке, — Хосок наконец перевел на него взгляд, и в его глазах промелькнул знакомый вызов. — Преподаватель разрешил попрактиковаться в малом зале. Думал, может, сходим? Если ты не занят. Это не было свиданием. Это было «сходим». Но Юнги услышал подтекст: «Давай попробуем просто быть рядом. Без ожиданий». Ледник в его груди дал первую трещину. Он кивнул, слишком резко. — Да. Давай. На обратном пути из спортзала они шли через пустой коридор. Их шаги гулко отдавались от стен. Хосок молчал, и Юнги чувствовал, как неловкость снова нарастает, словно туман. Но когда они проходили мимо открытой двери в кабинет черчения, Хосок вдруг остановился. — Смотри, — он кивнул внутрь. Юнги заглянул в класс для рисования. За дальним столом сидел Чонгук. Он не рисовал, а просто смотрел в окно, подперев голову рукой. Выражение его лица было таким отстраненным и уставшим, что Юнги невольно поморщился. Рядом, у мольберта, спиной к Чонгуку, стоял Тэхен. Он что-то чертил углем, но каждое его движение было резким, почти яростным. Между ними висело не поле тишины, а стена. Толстая, ледяная, ощутимая даже на расстоянии. — Странно, — тихо произнес Хосок. Юнги ничего не ответил. Он поймал взгляд Тэхена, мельком брошенный через плечо в сторону Чонгука. В этом взгляде была не просто злость. Там была боль, такая и незащищенность, что Юнги поспешно отвел глаза. Ему стало не по себе.

❈-❈-❈-❈-❈

Тем временем в комнате Тэхена лед не таял, а нарастал, кристаллизуясь в причудливые, острые формы. Два дня молчания после взрыва были хуже любой ссоры. Чонгук не ушел, но его присутствие стало другим — отстраненным, наблюдающим. Он готовил еду, занимался своими делами, иногда отвечал на прямые вопросы, но исчезла та самая легкость, тот поток тепла и принятия, в котором Тэхен начал тонуть, как в спасительной ванне. Теперь между ними лежала пропасть, и в ней плавало невысказанное: *«Ты убил человека»*. Самому Тэхену стало странно легче. Чудовищная тяжесть, которую он тащил в себе годами, теперь была не только его. Он поделился ею. И даже холод Чонгука был реакцией, подтверждением того, что его грех реален, а не просто плод больного воображения. В этом был извращенный покой. Но вместе с облегчением пришла новая боль — боль от того, что он видел в глазах Чонгука. Не ненависть еще, но что-то худшее — **презрение**. И это презрение смешивалось с чем-то еще, что Тэхен не смел назвать, но что читалось в каждом невольном взгляде, в каждой задержке Чонгука в дверном проеме. Это была любовь. Израненная, отравленная, но живая. И от этой двойственности Тэхену хотелось выть. Вечером, когда в комнате сгустились сумерки, он не выдержал. — Чонгук, — его голос прозвучал хрипло в тишине. Чонгук сидел у окна, рисуя что-то в блокноте, и не обернулся. — Ты не должен никому об этом говорить. Ни Юнги, ни никому. Карандаш в руке Чонгука замер. Потом медленно опустился. Он повернулся, и в полумраке его лицо казалось высеченным из камня. — Что? — спросил он тихо. Слишком тихо. — То, что я тебе сказал. Это должно остаться между нами. Ты не можешь никому рассказать, — Тэхен говорил, глядя в пол, не в силах выдержать тот взгляд. Чонгук встал. Медленно. Блокнот упал на пол с мягким стуком. — Ты настолько не доверяешь мне? — в его голосе впервые за два дня прорвалось живое чувство. Это была не ярость, а горькое, леденящее изумление. — Ты вывалил на меня это. И теперь первая твоя мысль — не «прости», не «что нам делать», а «только блюди мой грязный секрет»? Ты считаешь меня настолько гнилым, что я пойду и наговорю на тебя? — Это не про доверие! — выкрикнул Тэхен, тоже вскакивая. Боль, которую он чувствовал, была острой и праведной. Он открыл ему самое дно своей души! — Это про про безопасность! Мою, твою! Если это всплывет… — Если это всплывет, это будет твоя расплата! — резко перебил его Чонгук. Его глаза блестели в темноте. — А не моя проблема с языком! Я не просил тебя мне это рассказывать! Ты сам решил! Или это был не акт доверия, а просто разгрузка? Сбросил груз и ждешь, что я буду молча таскать его дальше вместе с тобой? Слова били точно в цель. Потому что в них была правда. Часть Тэхена именно так и поступила. Использовала Чонгука как жилетку, как исповедницу. — Я не знаю, что мне делать! — голос Тэхена сломался. — Я не знаю, как с этим жить! Я поделился с тобой, потому что ты… потому что для меня ты стал… — он не смог договорить. — Стал чем? Убежищем? — Чонгук сделал шаг к нему. В его голосе звучала неподдельная боль. — Так знай: убежища не прячут грехи. Они дают силы, чтобы с ними разобраться. А ты просишь меня замести это под ковер. Ты просишь меня стать соучастником в сокрытии. Ты не доверяешь мне, Тэхен. Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и окончательное. Тэхен почувствовал, как почва уходит из-под ног. Чонгук видел его насквозь. Видел страх, слабость, эгоизм, прикрытый отчаянием. — И что же теперь? — спросил Тэхен, и в его голосе уже не было вызова, только безнадежная усталость. — Ты уходишь? Идешь в полицию? Чонгук долго смотрел на него. В его взгляде шла война — между любовью к тому хрупкому, настоящему Тэхену, которого он успел увидеть, и омерзением к поступку, к малодушию, к этой просьбе. Между желанием спасать и потребностью сохранить себя. — Я не знаю, — честно сказал он, и это «не знаю» прозвучало страшнее любого «ухожу». — Но пока я здесь, не не проси меня забыть. Я не могу. Он развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Тэхен остался один в сгущающихся сумерках, с ощущением, что дно, на которое он только что сбросил свой груз, оказалось не твердью, а зыбкой трясиной. И он затягивал в нее того, кто протянул ему руку.

❈-❈-❈-❈-❈

Дверь в квартиру захлопнулась за ним с таким глухим, заключительным звуком, будто это была крышка гроба. Гроба для того короткого, светлого периода, который теперь казался дикой, невозможной фантазией. Тишина в прихожей была густой и давящей, пахло чистящим средством и вареной картошкой — обычными, домашними запахами, которые сейчас вызывали у Тэхена тошноту. Он прислонился лбом к прохладной поверхности шкафа, пытаясь перевести дух. В ушах всё ещё звенело от слов Чонгука. И самое страшное, что это презрение он чувствовал и к самому себе. Трусость — прятаться за маской. Трусость — рассказать и тут же потребовать молчания. Трусость — бежать сюда, к матери, как последнему убежищу. Из кухни послышался звук посуды. Он заставил себя выпрямиться и побрёл на звук. Мама стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Спина у неё была напряжённая, плечи чуть подняты, будто она несла невидимый груз, который с годами только тяжелел. Она обернулась на его шаги, и мгновенная, привычная улыбка — мягкая, теплая — замерла на ее губах, не успев добраться до глаз. — Тэхен? Ты что так рано? — спросила она, и в её голосе прозвучала легкая тревога. Она любила Чонгука. Любила за тот свет, который он принес в ее сына. Любила и боялась одновременно — боялась, что этот свет однажды высветит все то, что они так старательно прятали. — Его нет, — Тэхен сел на кухонный стул, уставившись в пластиковую скатерть. — И, наверное, больше не будет. Он сказал это так просто, так безнадежно, что мать выпустила ложку из рук. Она звякнула о край кастрюли. — Что случилось? — ее голос стал тише, острее. Тэхен закрыл глаза. Проще было говорить в темноте. — Я ему рассказал. Все. Воздух на кухне как будто вымерз. Тишина стала ледяной, колючей. Потом послышался резкий звук — мать с силой схватила край раковины. — Ты сделал что? — она прошептала. Не было ни крика, ни слёз. Был тихий, сдавленный ужас. — Ты с ума сошёл, Ким Тэхен? Какого хуя? Младшая сестра Тэхена, Сара, слыша крики, закрылась у себя в комнате. Для нее это было привычно. Мама часто ссорилась с братом по мелочам. Только вот на этот раз это была не мелочь. — Он спрашивал! Он видел, что со мной что-то не так! — голос Тэхена сорвался. Все оправдания, которые крутились в голове, казались жалкими и ничтожными под весом ее взгляда. — Он был единственным, кто послушал бы… Мне нужно было сказать. Кому-то. — *Мне* ты говорил! — ее голос резко взвился, пробив ледяную плёнку молчания. Она повернулась к нему, и на ее лице, обычно таком мягком и молодом, было что-то свирепое, отчаянное. — Мне! Мы с отцом все это время… мы все делали, чтобы это осталось там, в той ночи! Мы жили с этим! А ты берешь и вываливаешь это на первого встречного мальчишку, который тебе улыбнулся? — Он не первый встречный! Ясно?! — огрызнулся Тэхен, чувствуя, как привычная злость — защитная, удобная — поднимается в нём навстречу её панике. — И это ещё не все. Он достал телефон, дрожащими пальцами нашел то роковое сообщение и протянул ей. Мать на мгновение замерла, глядя на экран, будто на ядовитую змею. Потом медленно взяла его. Она прочла строчку вслух, и каждый звук падал, как камень: «Ким Тэхен? Это насчёт той ночи. Нам нужно поговорить». Цвет с её лица ушел полностью. — Кто это? — голос стал хриплым, чужим. — Не знаю. Анонимка. Пишет из «Людей поблизости». — Тэхен сглотнул. — Чонгук тоже видел. Мать отбросила телефон на стол, будто он обжег ей пальцы. Она провела руками по лицу, и в этом жесте была такая беспомощная усталость, что Тэхену захотелось провалиться сквозь землю. — Боже мой, — простонала она. — Боже мой, Тэхен… Ты не только разрушил все, что у тебя было… ты подставил нас всех. Если Чонгук сорвется, если он кому-то проболтается? Специально или нет — неважно. Еще и эта тварь, которая пишет… Она замолчала, тяжело дыша. Паника в ее глазах постепенно сменялась холодной, цепкой сосредоточенностью. Тот самый режим выживания, в который она переключалась в кризисные моменты. Она подошла к окну, резко дернула штору, будто проверяя, не следят ли за ними, хотя их этаж был слишком высок для этого. — Ладно, — сказала она, обернувшись. В ее голосе уже не было истерики, только жёсткая решимость. — Рыдать поздно. Думать надо. Первое: кто это может быть? Родственники? Друг? Свидетель, которого мы упустили? — Не знаю, — честно сказал Тэхен. Мысль о том, что кто-то все это время знал и молчал, была даже страшнее, чем внезапное обвинение. — Надо выяснить, — мать прикусила губу. — Напиши в ответ. Аккуратно. Не признавай ничего. Спроси, что они хотят. Деньги? Тогда это шантаж. Месть?. — она не договорила, но мысль висела в воздухе. — Второе: Чонгук. Его надо нейтрализовать. Тэхен вздрогнул от этого слова. «Нейтрализовать». Как будто он был угрозой, миной, а не человеком, которого он… — Я не буду ему угрожать, — глухо сказал он. — Кто говорит об угрозах? — мать посмотрела на него с странной, почти жалостливой укоризной. — Ты же сказал, он тебя ценит. Даже сейчас. Поговори с ним. Не проси молчать. Объясни, что сейчас любое слово может все разрушить. Не только твою жизнь, но и его. Если начнется расследование, его будут таскать по допросам как твоего сообщника после факта. Скажи, что тебе нужна его помощь, чтобы разобраться, кто это пишет. Преврати его из свидетеля в союзника. Вынужденного, но союзника. Это был холодный, циничный расчет. Но в нем была чудовищная логика. Он перекладывал часть ответственности и страха на Чонгука, связывая их ещё одной, темной нитью. — Он не купится, — прошептал Тэхен. — Он увидит манипуляцию. — Тогда предложи ему выбор, — мать подошла ближе, еёеглаза горели. — Скажи: «Ты можешь пойти и рассказать все прямо сейчас. Предать меня. И тогда все рухнет окончательно — моя жизнь, жизнь моей семьи, возможно, твое спокойствие. А можешь помочь мне найти того, кто шантажирует, и мы решим это. А потом решим, что делать с нашей правдой. Вдвоём». Тэхен смотрел на мать — эту хрупкую женщину, которая годами носила в себе его страшную тайну, превратив свою любовь в крепость с грязными подвалами. Она была готова на все, чтобы защитить его. Даже на новый обман. Даже на то, чтобы втянуть в эту трясину того, кого он, кажется, все еще любил. Он чувствовал себя одновременно благодарным и предельно одиноким. Их союз был союзом заключенных, скованных одной цепью. И теперь он предлагал надеть ее кандалы на Чонгука. — Хорошо, — беззвучно выдохнул он. — Я попробую. Мать вздохнула, и в этом вздохе была вся ее украденная той ночью жизнь. Она обняла его, быстро, но в этом прикосновении была вся ее сломленная, неистовая преданность. — Все будет хорошо, сын, — прошептала она в его волосы, и он знал, что она лжет. Но эта ложь была единственным, что у них оставалось. «Вместе» звучало теперь не как обещание, а как приговор. Приговор для них двоих. И, возможно, для того, кто стоял сейчас по ту сторону стены их лжи, даже не подозревая, на какую тонкую, пропитанную ядом нить его собираются поставить.