Художники рисуют чувствами

Первые несколько дней после того, как мир раскололся на «до» и «после», прошли в странном, гулом онемении. Чонгук функционировал на автопилоте: школа, дом, еда, сон, который не был сном, а лишь временным отключением сознания. Он смотрел на лица учителей, на смех Юнги, на заботливую суету деда и не понимал, как они могут не видеть. Как сквозь него не проступает черное пятно, не пахнет холодом бетона и полыни. Он был живой гробницей, и этот секрет был похоронен внутри него так глубоко, что, казалось, задел душу. С Тэхеном они не виделись. Не писали. После того лаконичного сообщения — «Все кончено» — между ними воцарилась полная, ледяная тишина. Но теперь это молчание было иным. Раньше это была стена. Теперь — общая стена их подземелья. Они молчали, потому что любые слова были бы или ложью, или признанием, и то и другое было невозможно. Чонгук ловил себя на том, что его взгляд сам выискивает Тэхена в школьных коридорах. Не с ненавистью или жалостью, а с каким-то новым, животным любопытством. Как он это носит? Сколько весит его тишина? Он видел его один раз — Тэхен стоял у окна на третьем этаже, курил, глядя в серое небо. Его поза была прежней — сгорбленной, закрытой. Но теперь Чонгук видел не жертву, а *коллегу*. Соучастника по этому безумию. И в этой мысли была извращённая, пожирающая душу близость. Ситуация изменилась на пятый день. Чонгук возвращался домой после дополнительных занятий, когда его догнал запыхавшийся Юнги. — Чон, ты не видел Тэхена? — в его голосе была непривычная тревога. Лед тронулся где-то глубоко внутри Чонгука. — Нет. А что? — Его второй день нет в школе. И Хосок говорит, что вчера видел, как возле его подъезда крутилась какая-то тетка, не местная, спрашивала у бабушек у подъезда, не знают ли они парня по имени Ким Тэхен. Описывала его. Воздух вокруг вдруг стал густым и тяжелым, похожим на болото. «Какая-то тетка». Не полиция. Значит, пока не полиция. — И что бабки сказали? — голос у него был ровным, слишком ровным. — Да кто их разберет. Наверное, послали куда подальше. Но, Чон, это странно. С ним же и так всё неладно… Может, у него проблемы какие? Настоящие? Чонгук смотрел на искренне обеспокоенное лицо друга и чувствовал, как внутри него вырастает чудовищная ложь, готовая сорваться с языка, чтобы защитить и себя, и того, кого он теперь должен был защищать. «Это все его дела, не лезь». Но он не сказал этого. Он кивнул. — Возможно. Я зайду к нему. Проверю. Юнги посмотрел на него с удивлением и облегчением. — Да? Ты же с ним… я думал, вы в ссоре. — Мы не в ссоре, — автоматически ответил Чонгук. Он не стал ждать. Он пошел к дому Тэхена сразу, ноги сами несли его по знакомому маршруту, который теперь казался дорогой на эшафот. По дороге он проверял все подворотни, все тени. Никого. Возле самого подъезда он остановился, вглядываясь в лица старух на лавочке. Они мирно о чём-то болтали. Значит, «тетка» не вернулась. Пока. Он поднялся на этаж и постучал. Негромко, но настойчиво. Долгое время — тишина. Потом послышались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели блеснул один глаз — красный, опухший, с диким, неспящим блеском. Это был не взгляд сломленного человека. Это был взгляд загнанного в угол зверя. — Что, — голос Тэхена был хриплым от сигарет или от слёз. — Впусти. — Зачем? — Чтобы поговорить. Или ты хочешь, чтобы мы делали это здесь, на площадке? — Чонгук говорил тихо, но его тон не оставлял выбора. Цепочка звякнула, дверь отворилась. Чонгук шагнул внутрь, и знакомый запах дома — еды, чистоты, немного сырости — ударил в нос, такой контрастный с внутренней желчью, которую они оба принесли сюда. Комната была в полутьме, шторы задернуты. На столе — пустая бутылка из-под воды, пепельница, полная окурков, и аккуратно разложенные, как экспонаты, несколько лезвий от безопасной бритвы. Чонгук почувствовал, как по спине пробегает холодок. Тэхен стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, как бы защищаясь. Он выглядел ужасно. — Кто она? — спросил Чонгук без предисловий. — Не знаю, — Тэхен отвернулся, потер ладонью лицо. — Мать видела. Говорит, женщина лет сорока, хорошо одетая. Не из нашего города. Спрашивала обо мне. Мать сказала, что я в общежитии учусь, чтобы та отстала. — Соен оставила после себя хвосты, — констатировал Чонгук. Он сказал это имя впервые вслух, и оно прозвучало в комнате, как выстрел. Тэхен вздрогнул. — Ты думаешь, это родственники? — Нет, точно нет. Кто-то, кому она рассказала. Она же не в вакууме жила. — Чонгук подошёл к окну, чуть раздвинул штору. Улица была пуста. — Она угрожала добраться до моего окружения. Значит, у нее был план. И, видимо, не только в ее голове. Он обернулся к Тэхену. — Ты должен исчезнуть. На время. — Куда? — в голосе Тэхена прозвучала горькая истерика. — В Сеул? Ты дашь денег на билет? Или в лес пойти, как зверь? — Заткнись, — резко сказал Чонгук. В его тоне не было злобы, только холодная необходимость. — Истерика нам не поможет. Ты останешься здесь. Но ты болен. Очень болен. У тебя… что угодно. Пневмония. Тяжёлое отравление. Нечто, что требует постельного режима и полной изоляции. Никто не должен тебя видеть. Никто. Ты не выходишь из квартиры. Не подходи к окну. Твоя мать подтвердит это, если кто-то спросит. Понял? Тэхен смотрел на него, и в его опустошённых глазах медленно проступало понимание. Стратегия. Чёткий план. Не эмоции, а тактика выживания. Это было то, чего ему так не хватало все эти дни — не сочувствия, а руководства. — А если она придет сюда? Постучит в дверь? — Тогда твоя мать говорит, что ты в больнице. В инфекционке. Посетителей нельзя. — Чонгук говорил быстро, его мозг работал, как компьютер, просчитывая варианты. — Мы выиграем время. Нам нужно понять, кто она и чего хочет. И… — он запнулся, — нужно проверить, не оставила ли Соен чего-то еще. Переписку. Тэхен медленно опустился на край кровати. — Это никогда не кончится, да? — прошептал он. — Мы только думали, что упали на дно. А дно провалилось, и мы летим дальше. Чонгук не стал его утешать. Потому что это была правда. Они оба это чувствовали — то самое притяжение ко дну, которое теперь было сильнее их обоих. — Есть кое-что еще, — сказал Чонгук тихо. — Я нашел ее телефон. Разбитый. Я его уничтожил. Но прежде чем сделать это, я проверил последние звонки. За несколько часов до нашей встречи она звонила на один номер. Всего один раз. Разговор был коротким. Тэхен замер. — Ты запомнил номер? — Нет. Но я запомнил код. Это не наш город. Это… соседний регион. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Один звонок. Возможно, сообщник. Возможно, тот самый «хвост», который сейчас рыщет по городу. Их тайна, такая тяжелая и личная, оказалась не такой уж и личной. От нее тянулись нити в другой мир. — Что мы будем делать? — спросил Тэхен, и в его голосе впервые за долгое время не было ни вызова, ни паники. Было лишь усталое подчинение гравитации падения. — Мы будем ждать, — сказал Чонгук, глядя в темное окно. — И смотреть. А пока — ты здесь. Ты болен. Ты не существуешь для внешнего мира. Понял? Тэхен кивнул, уронив голову на руки. Он был сломлен, но теперь в его сломленности была странная покорность. Чонгук посмотрел на него — этого жалкого, испуганного человека, из-за которого он пересёк все мыслимые границы. И не почувствовал ни любви, ни ненависти. Он почувствовал лишь горечь общей ноши. Они были привязаны друг к другу, как два альпиниста на одной веревке, сорвавшиеся в ледяную пропасть. Один не мог отрезать другого, не обрекая себя. Они могли только падать вместе, молча, в темноте, слушая, как наверху, на краю, кто-то чужой ищет их следы. Чонгук развернулся и пошёл к выходу, не прощаясь. На пороге он обернулся. — И убери это, — кивнул он на лезвия на столе. Дверь закрылась за ним. Тэхен остался один в полумраке, глядя на острые блестящие полоски металла. Потом медленно, словно сквозь сопротивление невидимой силы, протянул руку, собрал их в ладонь и крепко сжал кулак. Острая, знакомая боль впилась в кожу. Но на этот раз это не было криком о помощи. Это было напоминание. Напоминание о том, что он ещё может что-то чувствовать. И о том, что за дверью теперь стоял не только его страх, но и тот, кто этот страх охранял.

❈-❈-❈-❈-❈

Разговор о Тэхене застал Чонгука врасплох в самый неподходящий момент — за вечерним чаем у Хосока дома. Юнги, все ещё встревоженный странной теткой у подъезда, не мог отпустить тему. — Он же катится, это видно невооруженным глазом, — сказал Юнги, покручивая в пальцах пустую чашку. — Хосок говорит, его вчера у «Удачи» видели. Опять. Он оттуда с пакетом выходил. Ты понимаешь? Не с чипсами, Чон. Хосок, обычно такой весёлый, сидел, нахмурившись. — Я мимо на велосипеде проезжал. Он еле ноги волочил. Лицо… будто не его. Раньше он хоть злой был, живой. А сейчас — пустой. Как будто из него все вынули. Ты с ним общаешься хоть? Он тебе что-нибудь говорит? Чонгук чувствовал, как под столешницей его пальцы непроизвольно сжимаются. В его голове всплыло лицо Тэхена в дверном проёме — красные, бессонные глаза, запах отчаяния, который вел за собой, как шлейф. И лезвия на столе. — Не особо, — ответил он, глядя на зеленый чай в своей кружке. — Мы не об этом. — Да о чем бы вы там ни были, он тонет! — Юнги ударил ладонью по столу, заставив чашки звякнуть. — Алкоголь — это не просто «ой, выпил». Это когда уже не можешь. Он не может, Чонгук! Ты что, не видишь? И только у тебя есть какое-то влияние на него! «Вижу, — думал Чонгук, и его тошнило от этого знания. — Я вижу больше, чем ты можешь вообразить. Я вижу, почему он не может. И знаю, что часть этого «почему» — это я». — Что я могу сделать? — его собственный голос прозвучал устало и плоско. — Привязать его к батарее? Отобрать деньги? — Друг так не говорит, — тихо сказал Хосок, и его взгляд был непривычно серьезным. — Может, я и не друг ему больше, — выдохнул Чонгук и поднялся. — Мне пора. Дела. Он ушел под тяжестью их осуждающих, но таких чистых взглядов. Они видели лишь верхушку айсберга — пьяного приятеля. Они не знали, какая чудовищная глыбина льда скрыта под водой. И он не мог им рассказать. Это знание стало его клеймом, его одиночеством. Падение. Он шел домой переулками, и чувство безнадёжности было таким густым, что им можно было дышать, как смогом. Он провернул в голове все варианты, все тупики. Та женщина… Возможная сообщница Соен. Тело, которое рано или поздно найдут. Тэхен, разваливающийся на части. И он сам, с этой новой, уродливой частью души, которая знала, каково это — чувствовать, как жизнь уходит из другого человека под твоими руками. Дома было тихо и пусто. Дед уехал. Чонгук стоял посреди гостиной и чувствовал, как стены смыкаются. Он был один на один с этим. Совершенно один. Стук в дверь прозвучал глухо, настойчиво, уже за полночь. Не звонок — именно стук, будто кто-то бился о дерево головой. Чонгук подошёл, сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел в глазок. На площадке шатался Тэхен. Одна щека была в грязи, куртка расстегнута, волосы прилипли ко лбу. В одной руке он сжимал пустой пластиковый пакет из «Удачи». Его глаза, остекленевшие и невидящие, уставились прямо в глазок, будто он знал, что за ним смотрят. Чонгук медленно открыл дверь. Запах — дешевого вишневого табака, перегара и пота — ударил ему в лицо. Тэхен переступил порог, пошатнулся и прислонился к притолоке, скользя по ней вниз, пока не сел на пол в прихожей. Он поднял на Чонгука мутный взгляд. — Все плывет, — хрипло констатировал он. — А ты стоишь. Как стена. Ненавижу твою стену. Чонгук молча закрыл дверь, повернул ключ. Он смотрел на это жалкое, грязное подобие человека, в которого когда-то был влюблен. И ненавидел его. И ненавидел себя за то, что все равно должен был здесь быть. — Вставай. Ты в грязи. — Все в грязи, — философски заметил Тэхен, уронив голову на колени. — Вся вся эта херня. Вся жизнь. Знаешь, что я понял? Что единственное, что работает это вот оно. — Он потряс невидимой бутылкой в пакете. — Все остальное — ложь. Твои цветы — ложь. Твоё «останься» — ложь. Все гнилое внутри, а вы все рисуете сверху картинки. Чонгук почувствовал, как в висках застучало. Холодная ярость, которую он сдерживал все эти недели, начала подниматься, подогретая его собственным отчаянием. — Вставай, — повторил он сквозь зубы. — Не буду. Мне здесь хорошо. На полу. На дне. Ты же сверху, смотри. И тогда в Чонгуке что-то сорвалось. Не гнев, а та самая черная, удушающая правда, которая не давала ему дышать. Он опустился на корточки перед Тэхеном, схватил его за воротник куртки и притянул к себе так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Хочешь правды, сволочь? — его шепот был хриплым, как пила. — Хочешь знать, почему эта женщина может искать, но она — нет? Потому что я ее убил. Понимаешь? Не «она ушла». Не «всё кончилось». Я. Ее. Убил. Случайно. Толкнул. Она упала. Все. Он видел, как эти слова, пробиваясь сквозь алкогольный туман, доходили до сознания Тэхена. Глаза того расширились, в них мелькнул дикий, животный ужас, а потом что-то ещё. Не осуждение. Не отвращение. Узнавание. — Ты… — прохрипел Тэхен. — Да. Я. Теперь мы квиты. Ты убил одну девушку. Я — твою мучительницу. Мы оба в дерьме по уши. И теперь тебе ничего не угрожает от нее. Поздравляю. Ты свободен. Чтобы сгорать заживо чуть медленнее. Он отпустил Тэхена, и тот откинулся на стену, тяжело дыша. В комнате повисла тишина, напряжённая, как струна. Пьяный ужас и трезвое отчаяние смешались в воздухе, создавая гремучую, токсичную смесь. И тогда Тэхен пошевелился. Медленно, неуклюже, как большой раненый зверь, он приподнялся. Его мутный взгляд внезапно сфокусировался на губах Чонгука. В его глазах было нечто первобытное, вне логики, вне страха, вне ненависти — голое, неконтролируемое влечение к единственному существу во вселенной, которое понимало ад изнутри. Он рванулся вперед. Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Губы Тэхена, обветренные и пахнущие табаком, грубо прижались к губам Чонгука. Движение было отчаянным, грубым, почти злым — попыткой заглушить боль, найти якорь в другом падшем, доказать, что они еще живы, хоть и в аду. И Чонгук ответил. Он не оттолкнул. Не замер. Что-то внутри него, та самая оборвавшаяся струна, та самая потребность в хоть каком-то подтверждении того, что он еще человек, что его ещё кто-то может хотеть, даже в таком виде — вырвалось наружу. Он вцепился руками в куртку Тэхена, в его волосы, отвечая на поцелуй с той же животной, отчаянной жадностью. Это не была любовь. Это была жажда. Жажда забвения, жажда разделенной вины, жажда доказать, что их чудовищная связь — это единственное настоящее, что у них осталось. Они оторвались от стены и, спотыкаясь, цепляясь друг за друга, двинулись в сторону комнаты, не разрывая поцелуя. Пальцы рвали молнии на куртках, тянули футболки. Каждое прикосновение было резким, требовательным, лишенным нежности — не лаской, а проверкой на прочность, попыткой прочувствовать под кожей кости и мышцы живого существа, чтобы убедиться, что они оба еще здесь. Что падение ещё не достигло финала. Губы, зубы, руки, тяжелое дыхание, смешанное с перегаром и слезами, которые они игнорируют. Они свалились на узкую кровать Чонгука, в комнату, где когда-то рисовали цветы на руках и говорили о переезде в Сеул. Теперь здесь, в темноте, было только это — грубое, безнадежное соединение двух поломанных деталей, пытающихся скрепить друг друга, зная, что трещина проходит через них обоих. Это был не секс. Это был ритуал. Ритуал взаимного уничтожения и подтверждения существования. Самый честный разговор за все время, который они вели без единого слова — только руками, губами и общим, всепоглощающим отчаянием, которое на миг стало их общим языком, их общей, уродливой и единственной правдой.