Серые люди

       В этом году зима выдалась снежная.        Обычно лондонская зима отличалась своею грязью и слякотью, но в этом году, прямо перед Рождеством, ударили аномальные морозы. Последние несколько дней не переставая шел снег, который закончился только в самый канун праздника. Кто-то радовался такой погоде, будто из рождественских открыток, кто-то жаловался на холода и перекрытые дороги, а кто-то просто пожимал плечами и шел себе дальше. Но даже горы снега не могли остановить яркие ярмарки и веселых уличных артистов, которые накануне праздников всегда собирали аншлаги.        Вокруг одного из бродячих цирков, в эти времена толпами приезжающих в столицу, и разместилась такая ярмарка. Яркие огни, лавки с горячим глинтвейном и попкорном, азартные развлечения — всюду стоял праздничный шум и гам, в котором никто и не замечал довольно интересную парочку из немолодого, респектабельного мужчины и девочки, лет тринадцати. Конечно, почти все из присутствующих на ярмарке были родителями с детьми, но именно с этими двумя что-то было не так. Что-то пугающее и ненастоящее скользило в их образе и манерах. Девочка держала в одной руке огромный леденец, а во второй розового плюшевого зайца. И пусть весь её вид лучился невинной детской непосредственностью, но в глазах не было ни капли радости от шумного праздника кругом. Да и мужчина не выглядел особо довольным, нервно крутя в руках чудной зонт с тыковкой на конце.        — Господин Тысячелетний, может наконец расслабитесь и хотя бы попробуете повеселиться? Вам ведь раньше нравились ярмарки. — Девочка внимательно посмотрела на своего спутника. Капризные нотки в голосе, взгляд ужасно серьезный — она будто новую игрушку выпрашивала. Мужчина же только устало вздохнул. Было видно, что подобный разговор они проводят уже не в первый раз за сегодня.        — Роад, сколько раз я тебя просил не называть меня так? — Он мягко, нравоучительно улыбнулся, наконец прекратив крутить в руках свой зонт. — И вообще, у тебя устаревшая информация. Сейчас, если бы ты действительно хотела устроить мне праздник, то могла просто нарядить дома елку. А то большая толпа меня нервирует.        — Я просто пытаюсь помочь Вам наконец выйти из зоны комфорта…        Девочка недовольно захрустела леденцом, больше не желая разговаривать со своим спутником. Мужчина в свою очередь только устало вздохнул. Он знал, что Роад делала это для его блага. Только забыла спросить его самого, нужно ли ему это самое благо.

***

       Тысячелетний Граф, Герцог Миллениум и просто Создатель — все эти громогласные титулы только резали слух его обладателю. Мане не было и восемнадцати, когда на него свалилось всё наследие его отца в виде ужасной боли от проявляющихся стигмат во лбу, холодных золотых глаз, смотрящих из отражения в зеркале и клана Ноев, которые внезапно признали в нем своего нового патриарха. И пусть вместе со всем этим он получил огромную силу и власть, но великое предназначение никогда не казалось Мане завидной участью. Он любил свою умиротворенную, тихую жизнь в провинции и мечтал о таком же спокойном будущем, но в тот день, когда на него впервые надели маску Графа, пришлось понять одну простую мысль: в мире рождается слишком мало существ, чьи желания имеют хоть какое-то значение.        Впрочем, и такую участь Мана вполне мог принять. Особенно если рядом с ним находился его любимый младший брат. И пусть тот изначально не был Ноем, но новоявленный Герцог Миллениум быстро понял правила игры и просто воспользовался своим приобретенным влиянием, чтобы Неа смог остаться с ним. Это были хорошие, радостные времена, когда Мана почти принял свой новый титул и почти искренне им наслаждался.        А потом Неа всех предал.        Этого никто не ожидал. В один совершенно непримечательный день Неа просто вырезал большую часть семьи Ноя. Быстро, безжалостно и без лишнего шума. Он явно готовился к этому на протяжении долгого времени, но все слишком расслабились, не воспринимая всерьез младшего брата их Графа. Это и стало их ошибкой. Неа тогда почти смог добраться до самого Маны и если бы не один единственный просчет, то ему бы это удалось.        В тот день умерло двенадцать членов семьи из четырнадцати. Мане впервые пришлось принять настолько трудное решение: ради того, чтобы выжить самому, он был вынужден убить своего младшего брата. Роад — единственная уцелевшая, кроме него самого — была сильно ранена и скрылась в своей Мечте, чтобы восстановиться. Когда-то большая семья разрушилась в одно мгновение, а их предводитель, тот, кто должен был их защищать, остался совершенно один. В порыве безумного отчаяния Мана изменил собственную внешность, лишь бы не видеть то самое лицо в отражении, закрылся на Ковчеге и несколько лет блуждал по нему в беспамятстве.        Но годы шли. Раны зарастали, оставляя за собой болезненные шрамы. Спустя три года после инцидента, Мечта смогла восстановить свою физическую оболочку и собиралась вернуться к Тысячелетнему Графу, но стоило ей шагнуть в Ковчег, как её встретил лишь беспамятный безумец. Мана почти не помнил те времена, но Роад говорила, что он тогда даже человеческие лица воспринимал с трудом. И Мана был склонен этому верить. Ведь пройдет ещё целых пять лет с момента их встречи, прежде чем он наконец вспомнит хотя бы своё собственное имя и перестанет смотреть на мир глазами полного безумца.        Через десять лет после инцидента память вернулась окончательно, но и это стало скорее проклятием, чем благом. Каждую ночь Ману мучали ужасные кошмары, от которых он просыпался в холодном поту и слезах. Да и смотреть в зеркала стало ещё невыносимее для него. Если раньше он боялся увидеть там столь знакомое лицо своего брата, то теперь из-за зеркальной глади на него смотрел абсолютный незнакомец. Жалкий, полностью разбитый и совершенно не знающий, что теперь делать.        Выходить за пределы Ковчега Мана всё так же отказывался. Кажется, после возвращения всех воспоминаний, он только сильнее закрылся в себе. Даже маска Графа, частично меняющая личность своего носителя, не помогала. В таком состоянии он просто не мог выполнять свои обязанности. Вместо этого, всё своё время мужчина проводил в мастерской. Делал разнообразных маленьких големов и каркасы для акума, которым не суждено было быть использованным по назначению. Эти дни были даже хуже дней его помешательства, ведь Мана теперь чётко понимал, насколько жалким и слабым стал. Ему было стыдно перед Роад, которая оставалась рядом с ним несмотря ни на что, и перед призраками прошлого, которые с того самого дня стояли за его спиной. Незримые, но ощутимые.        Первый толчок к выздоровлению произошёл только через двадцать пять лет после инцидента. Одним абсолютно обычным днем Мана внезапно почувствовал, что один из Ноев пробудился. Как Граф, он был ещё слишком юн, всего лет сорок отроду, поэтому для него это было внезапное, незнакомое чувство, сравнимое только с ощущением полного ведра ледяной воды, выплеснутого на голову. Неудивительно, ведь по словам Роад, раньше могло не пройти и года, как Ной пробуждался вновь, даже если смерть пришла от Чистой Силы. Но меч Неа был хуже. Похожий по свойствам на оружие Тысячелетнего Графа, он прерывал цикл перерождений, отправляя Ноев в забвение на долгие года. И пусть Мечта уверяла, что эффект временный, у Маны был страх, что после такого никто так и не пробудится. Время шло, а этот страх всё больше и больше укреплялся в его душе. Поэтому осознание того, что кто-то пробудился, стало для него спасительным глотком свежего воздуха. И пусть это был Гнев Ноя — самый нестабильный и поглощенный памятью из семьи — но Скина Борика Мана встретил с искренней радостью и энтузиазмом. Ради такого события он даже осмелился впервые за долгое время выйти из Ковчега. Пусть только в своем костюме и только один раз, но это было уже огромным прогрессом. А ещё первым поводом задуматься о некоторых вещах, о которых Мана так боялся думать раньше.        Прошло ещё десять лет, прежде чем Мана вновь согласился выйти. Никто из Ноев больше не пробуждался, а Скин Борик предпочитал проводить свои дни на Ковчеге, поедая сладости и не попадаясь на глаза своему Графу. Иногда Мане казалось, что тот чувствовал что-то вроде вины, но так и не мог понять, за что именно. Конечно, его способности позволяли чувствовать состояние остальных членов семьи, но телепатом Граф, к сожалению, никогда не был. А Роад, тем временем, наконец оставила свои пассивные попытки заставить Ману задуматься над своим положением и перешла к активным действиям. Она стала чуть ли не каждый день со старательностью, достойной восхищения, пытаться расшевелить своего Графа и хотя бы вытащить его на улицу. В конце концов даже самый упертый баран сдался бы, а Мана даже в десятку лучших не входил, так что наконец согласился сопровождать её на цирковое представление прямо перед Рождеством. И даже без своего костюма, без которого он, честно говоря, чувствовал себя через чур уязвимым даже на Ковчеге.

***

       — Роад, милая, пожалей старого человека, не заставляй меня ещё и в цирк с тобой идти. — Мана устало вздохнул, смотря на приветливо распахнутые тяжелые ширмы цветастого шатра. Сейчас цирк представлялся ему скорее ненасытным монстром, в пасть которого самостоятельно шли толпы народа. Он уже давно успел устать от такого скопления людей, а находиться с ними ещё и в одном помещении казалось новой разновидностью изощренной пытки.        — Вы уверены? — Роад неуверенно крутила в руке леденец, колеблясь. С одной стороны, Мана и так уже сделал достаточно, впервые за долгое время выйдя в свет ради неё, но с другой — девочка ещё лелеяла надежду поиграть в капризного маленького ребенка, коим ей полагалось быть по статусу. Все эти тридцать пять лет ей волей-неволей приходилось следить за обезумевшим Графом и теперь Мечте тоже хотелось отдохнуть и свалить ответственность на кого-то другого.        — А впрочем ладно, идите. — Роад наконец махнула на всё рукой. В конце концов, она отлично могла повеселиться и одна. — Но если меня посреди представления украдут и возьмут в заложники, то это будет Ваша вина.        — Посмотрел бы я на того безумца, который осмелится напасть на тебя. — Мужчина благодарно улыбнулся. — Я буду гулять здесь, рядом. Всё же, ты права — мне стоит чаще бывать на свежем воздухе.        — Конечно, я всегда права. — Роад улыбнулась своей маленькой победе, но сразу после этого внезапно стала серьезной. — Только постарайтесь не попадать в неприятности.        Мана кивнул. Пусть на вид он и был старше, но частенько чувствовал себя несмышленым младенцем рядом с Роад. Это было неправильно, заставлять Мечту так себя вести, Граф ощущал это на подкорке своего сознания и чувствовал себя ужасно виноватым.        На этой ноте они наконец расстались. Девочка зашла в приветливо разинутую пасть цирка, а мужчина направился куда-то в сторону, подальше от толпы.

***

       Он действительно не отходил слишком далеко, просто прогуливаясь вокруг шатра. Шагал неторопливо, используя свой чудной зонт как трость и иногда смотрел по сторонам. Снег, который стал доходить ему почти до щиколотки, стоило только свернуть с главной дороги, Мана игнорировал. Причем делал это так демонстративно, что снег даже не мочил края его дорогих брюк, явно оскорбившись таким отношением к себе. Людской шум постепенно становился всё тише и тише, пока окончательно не умолк, заглушенный редкими падающими хлопьями снега. К ночи обещала подняться настоящая вьюга, а пока можно было наслаждаться блаженным затишьем.        Как ни странно, Мана действительно наслаждался этой прогулкой. Он даже пришел к мысли, что действительно стоило бы выходить из Ковчега почаще. Сначала, хотя бы для таких маленьких одиноких путешествий. В толпе он чувствовал себя слишком незащищено, не имея возможности уследить за каждым движением вокруг. Со времен предательства у него развилась паранойя, с которой мужчина даже успел почти смириться, пока после внезапного пробуждения Гнева Ноя у него в голове что-то не перещёлкнуло. А точнее — та самая тема, на которую он боялся думать раньше. Ведь ничего не длится вечно. Когда-нибудь пробудится и остальная семья, и Мане стоило быть готовым к тому, чтобы не совершить прошлых ошибок, стать достойным патриархом, раз уж именно на него взвалили этот титул. Но он всё ещё был слишком слаб. Трагедия с Неа отзывалась в душе всё той же болью, что и раньше. Сделать шаг вперед одному было слишком страшно, но и довериться кому-то вновь было ещё страшнее. В конце концов, сколько бы он не говорил себе идти вперед, но всё равно топтался на месте, как и раньше.        Мана так сильно задумался об этом, что не заметил, как обошел уже половину шатра и подошел к черному ходу, предназначенному только для персонала. С ним частенько такое случалось, и он мог провести в раздумьях долгие часы, но на этот раз что-то привлекло его внимание намного раньше. Такое знакомое, щемящее ощущение в груди внезапно появилось и так же внезапно угасло, что мужчина даже не успел за него ухватиться и понять, что это было. Только чувство дежавю осталось витать в воздухе.        Он огляделся. Вокруг не было ни души, лишь только одинокое черное дерево в снежном поле и большой красно-белый шатер. Оттуда доносились приглушенные крики толпы и веселая музыка. Шоу, должно быть, было в самом разгаре. И всё же, Мана был достаточно зорок, так что смог рассмотреть какое-то движение около самого выхода из цирка. Одинокий мальчишка, лет семи на вид, что-то делал с актерским реквизитом. И, казалось бы, какое дело самому Тысячелетнему Графу до какого-то ребенка, но что-то в его поведении привлекло внимание Маны. В груди снова екнуло знакомое чувство, которое мужчина снова не успел поймать. Но зато четко осознал, что происходит оно из-за этого незнакомого мальчика.        Потоптавшись в сомнениях ещё пару минут, Мана наконец пошел в сторону цирка. Приблизившись, он наконец понял, чем же мальчик так усердно занимался — тот чистил актерский реквизит. Растрепанные грязные волосы, злые, как у зверя, серые глаза и слишком легкая для зимы одежда — этот мальчишка, скорее всего, был здесь чернорабочим с очень трагичной судьбой. Уж это наметанный глаз Маны мог увидеть без труда. Пусть свои обязанности, как Графа, он так толком и не выполнял, но некоторые навыки у него всё же были.        Они какое-то время смотрели друг на друга. Точнее, это Мана смотрел на мальчишку, а тот упорно игнорировал странного взрослого в своем поле зрения, продолжая полировать обруч. Почему-то делал он это только одной рукой. Первым этой тишины не выдержал Мана: он уселся на корточки, положил свой зонт прямо на снег и приветливо улыбнулся.        — Ну здравствуй, как тебя зовут?