Тропа в бесконечность

Вхожу в комнату без стука. Старик все-таки поставил ей кровать. Я надеялся, что она сможет отдохнуть, прежде чем мы неизвестно как будем удирать из этого проклятого места. Ее руки связаны впереди, какие-то тряпки туго перетягивают рот. Шагаю к ней и понимаю, что нельзя торопиться. Сначала мантия. Кидаюсь в уборную, задаваясь вопросом, видела ли она меня. Здесь такая же разруха: сколотая раковина, вонючий унитаз с кисточкой-смывом. Плесень и сырость. Ежусь и ищу глазами, куда бы спрятать мантию. Полотенце, кажется, догнивает на полке уже не один год. Не представляю, чтобы она прикоснулась к нему. Пол? Раковина? Тут полутьма, куда ты пойдешь в первую очередь? Где достаточно скрытно, чтобы мантию не нашли в случае провала плана? Здесь нет правильного места, и в голове пульсирует: куда? куда? куда? Все-таки кладу мантию на полку, сбросив истлевшее полотенце на пол. Адреналин бушует в венах — время кажется живым, я чувствую каждую секунду. Пытаюсь успокоиться, прежде чем ворваться обратно и обнаружить ее там же, где и до этого. В тусклом свете свечей ее голые ноги блестят и переливаются — или мне так кажется? Она положена на спину, связанные впереди руки заведены наверх и зацеплены путами за крепление на изголовье. Старый извращенец. Она смотрит. Она ждет. Она обязана понять меня, иначе мы оба падем от рук этого старика: пташке подрежут крылья, а я снова буду собирать себя из осколков зеркала. Только в этот раз уже не соберу. Приближаюсь. За нами, возможно наблюдают. Или слушают. Я не решаюсь сказать напрямую. Услышь меня. — Знаешь, ты сегодня очень плохо себя вела, Грейнджер, — начинаю я, приближаясь к ней. В ее глазах отблески огней, а вокруг сплошная темень. Сколько уже она не видела солнца? Она перебирает ногами, желая отползти как можно дальше. Не выйдет. — Поразительно, насколько я был добр раньше. Ведь я все тебе прощал. Но знаешь что? — надеюсь, голос не дрожит. Сочиняю на ходу. — Пора тебе расплатиться за это. Сажусь боком на кровать, лицом к ней. Кладу руку на голень, и она вздрагивает подо мной, не в силах подвинуться. Не смотри на меня так, Грейнджер, ты все поймешь. Ты же лучшая на курсе, лучшая среди многих за последнее столетие, ты же заучка, зубрила, ты же умеешь понимать. Мои руки становятся требовательными. — Меня всегда бесило, что ты задираешь нос, — сообщаю я, скользя по ноге вверх и сжимая коленку. Дрожи, да, это так сладко. Отгоняю от себя эти мысли. Власть и вправду наркотик. — Меня всегда бесило, что ты лезешь вперед без спроса. Но я мог бы это простить, — шепчу я, впиваясь пальцами в бедро. Мягкая, беззащитная. Непонятного цвета платье превратилось в разорванную тряпку, серую, как и все здесь. Он пытал ее? Что еще он делал с ней? — Однако ты ударила меня! — щипаю ее за внутреннюю сторону бедра, оставляя синяки, и она взвизгивает. Ее накрывает понимание, что все по-настоящему. Мы только начинаем, дорогая. Прости. — Ты посмела прикоснуться ко мне, — шиплю я, стискивая другое бедро в опасной близости к ягодицам, и она скулит сквозь эти ужасные тряпки, завязанные у нее на затылке. — Знаешь, как меня бесила вся ваша троица?! — Беру за челюсть второй рукой, как накануне, только теперь у нее не получится укусить меня. Она снова вскрикивает от неожиданности. Поверила, что мы не играем. Все правильно. — Я рад, что Амбридж смогла отыграться на Поттере, — ласково говорю и глажу ее горло, чтобы схватить и приблизить к себе. Она выдыхает и начинает хрипеть, потому что я сжимаю слишком сильно. Я произвел нужный эффект. — А я смогу отыграться на тебе, — улыбаюсь, задирая одежду и пробираясь к талии. Она скулит. Мы только начали. Даже не смотрю вниз. Стараюсь, по крайней мере. Ее тело блестит и переливается. Кажется, я уже это говорил. По-хозяйски щупаю за ребра. Сжимаю правую ягодицу, и она подскакивает, желая отодвинуться, но получается лишь прижаться ко мне, что явно пугает ее. Снимаю руки с крепления и резко переворачиваю все ее тело, заставляя уткнуться в подушки, отчего она кричит. Нависаю сверху и почти ложусь на нее. Кажется, она начинает плакать. Еще чуть-чуть, потерпи. — Вспоминаешь, как оставляла меня в дураках с Выручай-комнатой? — шепчу на ухо, коленками прижимая ее икры к матрасу. Ползу рукой по гладкому бедру вверх, к трусикам, заставляя ее задохнуться, а потом что-то промычать в свою тряпку. — Как ты и весь ваш идиотский Отряд Дамблдора корчили из себя великих мракоборцев? — Тонкая ткань под моими пальцами податливо скользит вниз. Гермиона громко и часто мычит, ее голос становится все выше, пока я стягиваю трусики. Ее руки прижаты к груди в позе молящегося, и она не может двигаться — только ерзать, что и делает. И визжит. Наверное, умоляет меня остановиться. Она и хнычет, и просит, и боится. — Как ты выдумала с этими монетами, а? — Выдыхаю на ухо, а она все плачет и уже почти не бьется подо мной. Звякаю пряжкой ремня, и она заходится в истерике. — Бесили меня с этим гиппогрифом! Его должны были казнить! — Я бьюсь бедрами о ее задницу. Боже. Она обнаженная, она орет, она… Я теряю контроль и смотрю вниз. Ее круглая задница в форме сердца подо мной. Ноги несильно разведены. Я опускаю руку вниз — прости — и глажу по бедрам, ягодицам, накрываю ее промежность ладонью, и я в раю. Ощущение теплой вульвы прямо под моими пальцами, она подрагивает, я держу Грейнджер одной рукой за талию — прямо за мягкий живот, она худая и теплая, чувствую лобковую кость — а другой ощущаю блаженство. Пожалуйста, пусть эта картина навсегда останется в моем мозгу, я буду счастлив всегда помнить о ней, это же так красиво — ее тело мерцает, она пульсирует под моей ладонью, она трепыхается, но не может вырваться, тем самым делая для меня эту пытку только слаще. Ты должна понять. Запечатлеваю картину и прощаюсь с ней, мысленно оставив навсегда в своем сердце. Убираю руку с вульвы — она дернулась подо мной, и мой без того напряженный член до боли упирается в брюки. Кажется, смазка уже несколько раз проступила сквозь трусы. Грейнджер в панике, и я собираюсь держать ее там, пока она не поймет. Снова бьюсь бедрами о ее задницу, и она вопит во все свои грейнджеровские легкие, еще не осознав, что мои брюки на мне. Я не совсем мудак, я не буду доставать свой член, но со стороны все должно выглядеть правдоподобно. Я не могу рисковать. — Испортила такую красивую музыку своим отвратительным танцем с Поттером, кто тебя учил двигаться?! — продолжаю я, надеясь, что она услышит. — Хвасталась, что любишь буйабес, так вот, это еда для нищих, — втрахиваю ее в матрас, мой член не понимает, что происходит, как и она. Кажется, она перестает голосить, только громко выдыхает каждый раз, когда я толкаюсь в нее. На самое ухо шиплю ей: — Говорят, что ты умная, ты должна понять меня, Грейнджер, — рискую, но она вроде бы приходит в сознание, — это мои гены. Я такой же, как отец и мать. Ты и Уизли сколько угодно можете сосаться в тайных местечках, вы же так подходите друг другу. Она все еще плачет, но тело натянулось подо мной и расслабилось. Она не чувствует, как ее влагалище таранит мой член. Она не чувствует, что ей больно. Она начала понимать. — Смешно, что он так ревновал тебя к Поттеру, что даже свалил, — хриплю я ей, и она поворачивает ко мне лицо. Ну же, милая. Ты же умная. Откуда я знаю все эти вещи? Смотрю на нее с мольбой, на миг скинув с себя маску гнева. И она едва заметно кивает. Она кивает! Она поняла. Я чувствую невероятное облегчение, хотя пенис поспорил бы со мной и выиграл бы по всем пунктам. Мне сложно двигать бедрами, потому что у меня не было секса так давно, что я чуть не излился в собственные брюки от одной пародии на него. Надо заканчивать. Замираю и прижимаю ее к себе, лбом упираясь в ее плечо. И — прости, но так надо, — отталкиваю ее, смачно плюнув куда-то район лица. Мне стыдно. Я не смотрю. — Помойся, — бросаю я и застегиваю ремень. Кажется, она разрыдалась. Прости, нам нельзя рисковать. Пожалуйста, найди мантию. *** — У вас накопилось много претензий, — смеется старик, и мне хочется свернуть его морщинистую шею, и пусть его голова болтается, как у курицы. Он знает, что там происходило. Мое поведение оправдано, но я все равно чувствую себя отвратительно. Хочу сжечь дотла этот замок и его хозяина, чтобы он медленно иссыхал, восседая в своем троноподобном кресле. Мертвый престол. — Я рад, что смог их предъявить, — бросаю вполоборота к нему. — Заметил, что она довольно тихая. У вас получилось ее усмирить, — замечаю в надежде, что смогу разговорить его. — Когда у меня был пруд, я подрезал крылья лебедям. Поняв, что им не светит свобода, они и не пытались сбежать, — пожал плечами Макнейр. — Она пыталась? — задаю вопрос, надеюсь, что не слишком пылко. Старик вроде не заметил. — Пыталась, но я не люблю расставаться со своими приобретениями, Драко. Меня передергивает, когда он называет меня по имени. Смотрел ли он? Или только слушал? Сколько он видел? Смаковал ли эти моменты? От мыслей становится тошно. Я выпиваю предложенный огневиски и обжигаю горло. Больше никакого алкоголя, мне надо быть собранным. Темя еще пульсирует, я все еще собран, картинка с ней, лежащей подо мной, такой раскрытой, уже почти не беспокоит меня, но приятно щекочет низ живота. — Раньше твои экспонаты не имели возможности улизнуть, — пытаюсь продолжить тему, и он ухмыляется: — Экспонаты в музее. Здесь только один зритель, и они безраздельно мои. Но ты прав. Однако я не переживаю по этому поводу, дальше дверей замка она не уйдет. Если только я не выведу ее сам, чего делать не планирую. К тому же, я считал, что тебе понравилось проводить у меня время, — он подмигивает, и я еле удерживаюсь от того, чтобы не передернуться. Сколько человек могут иметь к ней «претензии»? И были ли посетители до меня? Надеюсь, я первый. Старик ценит меня и должен проявить уважение. Своим единоличным экспонатом он будет наслаждаться опосредованно, через гостей. Да и она была в диком состоянии. Не думаю, что кто-то проворачивал такое раньше, тем более я старался быть нежным. Ну-ну, голос в голове смеется, настоящий романтик. Кажется, я знаком с чарами, которые он наложил. Если мне не изменяет память, охранные чары защищают от воровства любого рода предметов, чтобы ни один нечистокровный волшебник не мог их вынести. Например, прислуга. Вряд ли Макнейр настолько подвержен паранойе, чтобы придумывать что-то новое вместо проверенного, давно работающего метода. Чистокровный волшебник имеется. Вздыхаю про себя. Нельзя, чтобы меня заподозрили. Как мне покинуть замок через дверь, черт возьми? У меня осталось крайне мало времени. Сейчас старик начнет выпроваживать меня, и придется распрощаться с мыслью о побеге. Она не сможет открыть дверь, и нужно, чтобы кто-то зашел к ней. Пока я здесь, Макнейр не следит за ней, но как только я выйду… Нельзя рисковать. Нельзя вызывать подозрений. — Кажется, мне пора, — ставлю недопитый стакан на столик и поднимаюсь, чтобы покинуть гостиную, в которой мы так уютно расположились после… ну, после моего визита. Камин дальше по коридору, и я ухожу один, как и всегда, как и обычно — нельзя вызывать подозрений. Мучительно напрягаю мозг, который держится из последних сил, чтобы сообразить, выходят ли окна гостиной на ту же сторону, что и в коридоре. Молюсь, чтобы это оказалось так. Пейзаж вроде тот же, и я незаметно выдыхаю, стараясь не расслабляться. И делаю то, что пришло в голову. Если бы у меня было время, я бы подготовился лучше, но его не было. — Мортмордре, — шепчу я и указываю в небо. Заклинание болью отдается в предплечье, там, где когда-то горел такой же знак, как и разлившийся на всю округу прямо над дворцом Макнейра. Он освещает небо, и, хоть я знаю, что ничего не случится, желудок сжимается и все тело вытягивается в струну, готовое отвечать, как только зададут вопрос. Готовое трепетать от испуга и сжиматься от неопределенности: что поручат делать? Поручат ли мне или другому? Слышу звон стакана и бегу к двери Грейнджер, молясь, чтобы он не успел выскочить раньше, чем я скроюсь за поворотом. Долгие секунды в пути, я не помню, сколько я бежал, кровь стучит в ушах, у нас только один шанс. Распахиваю дверь, уставившись в темноту, и слышу легкий шелест. Она нашла! Она в мантии-невидимке. Она поняла, какое облегчение, какое облегчение, какое… Нет времени расслабляться. Нельзя рисковать. Кивком — едва заметным, это все, что я могу себе позволить — показываю ей держаться за мной, и бегу обратно. Я надеюсь, что она не отстает, потому что ничего не слышу. Все, что я знаю — старик долго будет ковылять к выходу, и нам необходимо его опередить. Не могу произнести и слова для нее в этом замке, зная, что не стены, а каждый кирпич имеет уши. Если нас поймают сейчас, все пропало, а потом я смогу найти оправдание, попытаюсь… Если это понадобится. Если моя ненависть к старику не материализуется и не уничтожит весь этот дом, не оставив от него и камня. Впереди дверь, и Майкнейра нет на горизонте. Пожалуйста, пусть он пялится в свое окно. Приоткрываю дверь и жду, пока она доберется до меня. Теперь я слышу ее — тяжелое дыханье и шлепки ног. Она босая. Слегка протягиваю руку назад, и она впечатывается в меня, будто захотела снести эти двери к чертовой матери. Усмехаюсь против воли, уважая ее волю к жизни и свободе. Маленькая пташка хочет вырваться из своей клетки, размахивая подрезанными крыльями, но остается на месте. Только если кто-то ей не поможет. Не вынет. Но сможет ли она летать? Придерживаю ее, и мы проходим, мы проходим, и я счастлив, почти все… Разворачиваю ее к себе, не знаю, лицом или затылком, мне неважно, говорю так тихо, как только возможно: — Беги к лесу. Остановись у самой кромки и жди меня. Ни в коем случае не входи в лес одна. Мантию не снимай. И толкаю ее, чтобы придать ускорение, чтобы пташка хлопала своими крыльями, но ползла или прыгала, чтобы очутиться подальше. Выхожу навстречу метке, находясь в поле зрения окон старика. Смотрю на нее какое-то время, а потом разворачиваюсь и вижу его в окне. Делаю какое-то лицо, чтобы он понял, что меня это заботит. Иду обратно к нему. В логово змея. Откуда у меня столько храбрости, даже и не спрашиваю. — Я думал, — сипит он, — что все закончилось… — Мы все так думали, — грубо говорю я. В конце концов, это на моем предплечье красуется его знак. Раньше я был бы здесь главным. Главнее хозяина. И Макнейр это помнит. Слишком долго он жил по тем правилам и невольно поддается инстинкту. — Ты чувствуешь?.. — он опасливо кивает на руку, боясь произнести это вслух. — Пока нет, — я качаю головой. — Но все может измениться, — с определенным выражением озвучиваю и его мысль тоже. Он сглатывает. Жалкий старик, как я тебя ненавижу, такой беспомощный — я наслаждаюсь моментом его бессилия. — Мне надо изучить… ее, — заканчиваю я, и он кивает. — Оставайся в доме. Иду по полю к Черной метке, освещающей небо сигнальным пульсом. Шепчу заклинание, и метка втягивается в палочку с фантомной болью, отдающейся в руку. Его нет. Это только я. Искренне надеюсь, что старику понравилось шоу. Больше не вижу его в окне, да и сложно что-то рассмотреть в такой темноте. Луна за облаками. Надо этим пользоваться, думаю я и мчусь по направлению к лесу. Если старик все понял, у нас есть немного времени. Найти бы ее… После нескольких минут бега легкие горят, и тяжестью наливаются икры, бедра, колет бок. Я давно не был так напряжен. Кромка леса. Задыхаюсь. Нельзя рисковать. Нельзя медлить. Где же она? Она сгинет за секунду в этом лесу без меня. Лес — это не просто деревья. Лес — это целая вселенная. Старика не так-то просто достать, если не иметь специального ключа. Никто не пройдет через этот лес. Он сгубит любого, кто не умеет видеть дорогу. Оглядываюсь, но ни черта не вижу, и это меня дико злит. — Грейнджер, — зову я, умоляя, чтобы она оказалась рядом. Последние пару часов я слишком много молюсь и умоляю. — Я тут, — раздается справа, и я оборачиваюсь, но обнаруживаю лишь пустоту. — Снимай свою мантию, — рычу я, и она сбрасывает капюшон с головы. Растрепанная, потная, такая живая. Мнется. — Что? — У нас так мало времени! — Я не… Я не одета, — ее глаза опущены, и я плохо различаю ее в темноте. Вспоминаю, что к моей спине как-то прилеплена ее одежда. Самое необходимое, что мне за короткий срок смогли собрать Поттер и Уизли. Ботинок нет, да и куда я бы их засунул? Замечаю, что белья тоже нет, и сглатываю. Она облачена в тесную водолазку и узкие джинсы. То, что занимало меньше места. И носки. Ее ноги кровоточат, когда она собирается надеть на них носки, и я останавливаю ее. Заклинанием излечиваю раны, и она неловко смотрит на меня, прежде чем поблагодарить. Это звучит смешно, учитывая, что я делал с ней до этого. Прочищаю горло — у нас мало времени — и быстро инструктирую. — Сейчас мы войдем в лес. Ты буквально идешь шаг в шаг за мной. Никаких отклонений. Никаких отлучек. Неправильный шаг будет стоить нам жизни, — мне тоже страшно, потому что мой шаг тоже может быть неправильным. Она переминается с ноги на ногу, и ей, наверное, жутко холодно и неудобно стоять на земле в одних носках. Я продолжаю: — Мы войдем и сразу найдем безопасное место. Ходить ночью в лесу нельзя. Мы должны дождаться утра и только тогда продолжать. Все понятно? — Не говори со мной, как с недоумком, — шипит она в ответ. Милая, ты просто не знаешь… — Я знаю, что из себя представляет этот лес, я его изучала, пока… — она прерывается, и я знаю, что она хотела сказать: пока ее не схватили и не превратили в пташку. — Я пытаюсь вытащить нас, — шиплю в ответ, и вообще-то я уже очень злой, потому что я тут как бы стараюсь! Мантия убрана на место, которое раньше занимали ее вещи. Тащу Грейнджер ко входу в лес за предплечье, но она вырывается. Я вдыхаю и вхожу.