Тропа в бесконечность

Делаю шаг, и деревья сзади смыкаются. Тот, кто войдет за нами, окажется не на нашем месте. Это сложно объяснить. Если войти в реку, место входа становится уникальным скоплением капель воды, которые были в том месте в то время. Капли воды текут дальше, унося с собой память о вошедшем. Лес же уносил вошедшего. Двадцать километров. Еще каких-то двадцать километров — и можно выдыхать и переставать бояться. Самым сложным сначала казалось вытащить ее оттуда. Сейчас — вернуть ее обратно в мир вне Леса. Как я предупреждал, вперед мы не пойдем: ночью здесь намного опаснее, чем днем. Придется переждать. Протягиваю руку и упираюсь в ствол дерева. Другой рукой ищу Грейнджер. Слышу, как она шумно выдыхает, когда я задеваю ее тело — спина? Плечо? Рука. Притягиваю к себе, поближе, даю ощутить ствол дерева. Говорю: — Садись. И сам наощупь склоняюсь, дрожа от напряжения, потому что разворачиваюсь спиной и неловко ищу ей опору. Сползаю по стволу к корням и помогаю Грейнджер опуститься. Она неловко приваливается к дереву, выбивая воздух из легких, и мне кажется, что я ощущаю, как она подтягивает ноги к животу. Позволяю себе откинуть голову назад, упираюсь затылком в ствол и прикрываю глаза. Она прижата ко мне плечом. К своему насильнику. К своему спасителю. К своему давнему врагу. К своему единственному знакомому на много сотен километров вокруг. Глаза слипаются, и я неровно дышу, вспоминая, что на ней нет белья. *** Солнце взошло, и моя голова раскалывается от выдержанного напряжения, сна в полусогнутом состоянии, затекшей шеи и вопросов Грейнджер. — Как ты собираешься вывести нас отсюда? Хороший вопрос. Лес за полем Макнейра представляет собой магический феномен, интересный настолько, что даже Грейнджер решила изучить его. Она будет называть его своими заумными терминами. Я буду называть его Лесом Спящей красавицы. Это старая сказка, в которой принцессе пришлось заснуть волшебным сном, потому что она осталась последней чистокровной девушкой в стране. И для того, чтобы род мог продолжаться, ей нужно было дождаться чистокровного волшебника, который мог бы взять ее в жены и произвести потомство. Однако он только родился, а она уже в том возрасте, что если прождет еще несколько лет, детей может не получиться. Чтобы дождаться своего жениха, девушка засыпает, не взрослея с текущими годами, и — эта часть мне нравится больше всего за эпичность действий, — вместе с ней спит весь замок. Вокруг которого вырос непроходимый лес, и только чистокровный волшебник смог бы пройти через него, разбудить принцессу, ну, и вся лирика. Мне подвластно найти дорогу. Я был рожден для этого. В моих венах кипит ключ к выходу, и ей придется смириться, что она не знает того, что знаю я. Даже не то что знаю, а чувствую нутром. Так что, пока она щебечет, обхватив себя за локти — мы все еще сидим у этого дерева, — я смотрю на ее восхитительные соски, напряженно выпирающие прямо из-под водолазки. Очаровательно. *** Перво-наперво надо придумать что-то с ее носками. Зачаровываю их, чтобы они не пропускали воду и держали тепло. — Почему бы тебе не дать мне палочку? — фыркает она, и я отвечаю, что в этом месте ей лучше не колдовать. Я знаю, что ты придумала бы что-то получше, но нам все еще нельзя рисковать. — Я пытаюсь вытащить нас отсюда, — объясняю, глядя в ее глаза, грустные и темные, — доверься мне. И она срывается. — Какого черта, Малфой?! — голос переходит на крик. — Ты врываешься ко мне, делаешь все эти вещи, — на словах «эти вещи» картинка с ней снова стоит у меня перед глазами, и я сглатываю, а она в ярости. — Не говоришь мне ничего! Как будто я лишняя в процессе собственного спасения! Как я могу доверять тебе, если ты даже не можешь ответить на мои вопросы? Или не хочешь! Что ты там делал? Откуда ты с ним знаком? Что, если это очередная ловушка? — ее голос срывается на визг, и она тычет в меня пальцем, сокращая и так небольшое расстояние между нами. Мы все еще стоим рядом с тем деревом, к которому привалились на ночь, и ее грудь слегка колышется под водолазкой. Я взрослый мужчина. Я вырос из предубеждений. И женская грудь есть женская грудь. — Хватит, — обрываю ее, сверкая глазами. — Хочешь ответов? Будут тебе… –…уж пожалуйста… — Твои милые друзья очень долго соображают! — Ты все-таки ходил к ним! Они знают, где я?! — встрепенулась она, испытывая облегчение. — Они в курсе, — сквозь зубы бросаю я. Что я ей скажу? Как я с горящими глазами влетел в кабинет к Поттеру? Как Уизел чуть не снес мне голову, пока я пытался рассказать как можно более лаконично, что нашел ее? И как нашел? Мой начальник явно будет не в восторге, если информация об этом распространится, а с коротким умом и длинным языком Уизела она явно распространится. И плакал тогда наш план. Старик понятия не имел, что я работаю на Министерство. Он вообще отрезан от мира и допускает к себе только нескольких человек. Беседы с ним — худшее, что случалось со мной за последние годы, включая отравление, когда меня неделю рвало желчью. Она смотрит на меня с прищуром, и я отвечаю на остальные вопросы: — Я сотрудничаю с Отделом обеспечения магического правопорядка, — признаюсь я, и Грейнджер кивает. — Того, к кому ты попала, зовут Гордон Макнейр. Он родственник того самого Уолдена Макнейра. Старик не знает про мои отношения с Министерством. Я посещаю его, чтобы держать руку на пульсе, — я облизываю внезапно пересохшие губы, которые всегда становятся такими, когда я начинаю открываться кому-то. Давно я не рассказывал о себе, и давно я не рассказывал о себе правду. — Ты видела, там… много артефактов. Отделу надо знать, когда у него появляется что-то новенькое. — Или кто-то, — заканчивает она глухо, и я отвожу глаза. — Это в первый раз, — сиплю я, потому что голос внезапно сел, и мне приходится кашлянуть, чтобы прочистить горло. — Не находишь это подозрительным? — Нахожу, что, когда мы выберемся отсюда, он больше не сможет наслаждаться своей коллекцией. Когда? Если. Она молчит и переминается с ноги на ногу. — Почему? — тихо задает она последний вопрос, на который я не хочу отвечать. Как ответить на вопрос без ответа? Почему я помог ей? Откуда я знаю. Может, потому что я уже давно повзрослел? И смотрю на нее не как на персонажа из прошлого. Сколько лет прошло? Почти десять. У меня была насыщенная жизнь, где-то лучше, где-то хуже, чем во времена школы. Но это была моя жизнь, жизнь без влияния отца, матери, общества. И помочь ей — я даже не хочу называть ее по имени, оно ничего не значит, — было правильной вещью. Может, потому что я знаю, что такое быть принужденным к чему-то против своей воли. Я слишком долго не осознавал, что делал выбор не по своему желанию, а потому что нельзя было поступить иначе. Нельзя ли?.. Может, потому что я был сыт по горло этой мертвецкой аурой, распространяющейся над каждым предметом в доме Макнейра. Они гнили, лишенные свободы, лишенные права голоса (Драко, ты в самом деле романтик, раз приписываешь предметам право голоса, но разве не должны изумруды сиять на декольте красавиц? Не должны фарфоровые чашечки украшать чайные церемонии? Они теряют цвет, они теряют вкус, они теряют все — Макнейр буквально выпивает жизнь из всего своего имущества). И когда он назвал ее пташкой… Эту гордячку, которая даже сейчас выглядит так, будто она что-то знает, всегда улыбается так, как будто у нее есть какой-то секрет, не подвержена предубеждениям и — хватит думать о ее острых сосках, Драко! — Я не мог, — качаю головой, — не хотел позволять ему делать это ни с кем. Это отвратительно. Она склоняет голову и, соглашаясь со мной, обнимает себя руками. Разговор закончен, тема исчерпала себя. — Надо идти, — облизываю губы и протягиваю ей руку, которую она не спешит принимать, только смотрит. Опускаю ладонь, в животе неуютно. Когда она ела что-то последний раз? Я совсем не подумал об этом. — Почему ты знаешь дорогу? — Потому что этот участок Леса пропускает чистокровных волшебников, — кратко поясняю я то, что она уже поняла. — Ты что, видишь каким-то образом тропу? — Не то чтобы, — потираю переносицу. Когда мы уже пойдем? Мне не по себе и хочется поскорее закончить. — Скорее, ощущаю. Вот там, — киваю на кусты слева, — что-то опасное. Оно как будто размыто, но я знаю, что туда лучше не соваться. — Как будто размыто, — кивает она, и я закатываю глаза: даже сейчас она продолжает делать заметки. Какой ценный сотрудник. *** Наконец, мы идем. Я чуть впереди, чувствую ее своим правым плечом. Как в танце, когда партнеры не касаются друг друга, держа ладони в нескольких сантиметрах, так, чтобы их магнитило друг другу, ощущают жар, но не могут его коснуться. Приходится идти медленно, потому что кое-кто в своих водонепроницаемых носках очень осторожничает. — В отличие от тебя, я чувствую каждую ветку, Малфой, — она злится, что из-за нее мы тормозим, и выбирает обвинять меня в бесчувственности. — Благодаря твоему ворчанию я тоже их чувствую, — вздыхаю. Мы оба устали, хотя с момента старта прошло всего около часа. Тяжело идти сквозь лес голодному — ну, кстати, я не очень-то и голоден, — и уставшему, в неподходящей одежде и обуви. Или без. Постоянно лезут в рот и глаза какие-то веточки, хлещут по щекам отростки кустов, и если смотреть под ноги, то глаз теряется в избыточности трав, растений, листвы, их многообразии и витиеватости. Нельзя отвлекаться, иначе лес захватит, завлечет, за… — Грейнджер, — шиплю я, потому что она оказывается в пяти шагах сзади меня, — что я говорил про отставание? — Я очень устала, Малфой, — она качает головой и глазами умоляет меня остановиться. — Мы идем уже пару часов! — Разве? — удивляюсь я, но спорить не хочу. Усталость накатывает и на меня. — Хорошо, сделаем остановку. Думаю, мы прошли примерно три километра или около того. У нас нет еды, и я не знаю, чем себя занять, кроме как уставиться в ствол дерева напротив. Я не любитель подобных походов, предпочитаю проводить время, как цивилизованные люди. С канализацией, водопроводом и прочими милыми сердцу вещами. Грейнджер приваливается к стволу и переводит дыхание. Прикасается к своим стопам и отдергивает руку. Смотрит на меня. — М-малфой? Со своей шикарной копной волос, с этим пробором, с идеальной кожей — прямо как на постановочных колдографиях, черт ее побери, или мне это кажется? Будто нехотя, поворачиваюсь к ней. Почему мне неловко? Она указывает на свои ступни. — Поможешь? — и откидывает волосы коротким движением головы, так естественно, так по-девичьи. Направляю на поврежденные места палочку и бормочу заклинание. Ей становится лучше, и, заметно повеселев, Грейнджер собирается начать разговор. Я уже узнаю этот момент. Как будто она не устала, не замерзла, не хочет есть. Как будто она, как и я, оклемалась после вчерашних событий. Как будто не было сна урывками. — Ты не чувствуешь ничего необычного? — спрашиваю ее, предвосхитив ее попытку завязать беседу. — Не знаю, — пожимает она плечами. — Что ты имеешь в виду? — Как давно ты ела в последний раз? — Думаю… Думаю, что два дня назад. Он приносил мне ужин, — и Грейнджер передергивается. Я знаю, милая, каково это. — И ты можешь идти? — Наверное, это стресс, — пожимает она плечами. Всегда есть разумные объяснения. — Утром мне было немного легче. Мне же легко и сейчас. Не хочется даже пить. Не буду спрашивать ее, хочет ли она отлучиться по делам, чтобы не вгонять ее в краску. Все равно отлучаться ей нельзя. Молчим, и я опираюсь затылком о ствол. Грейнджер ерзает. — Что-то колется, — сообщает она, уловив мой взгляд. — Странно, мы же не в еловом… Хохочу: — Ты сидишь на муравейнике, Грейнджер! — и это кажется мне очень смешным. После всего, что мы пережили за последние сутки, это самое человеческое и обычное событие поднимает во мне бурю смеха. Заливаюсь, словно в истерике, и не могу остановиться, пока наблюдаю, как она вскакивает и бьет себя по обтянутым джинсами бедрам, ягодицам, бокам. Грудь подпрыгивает вместе с ней, и внутри меня разливается что-то неясного происхождения. Она визжит и сбрасывает с себя муравьев, давит их ногами, прыгает, но их слишком много, и ей приходится расстегнуть ширинку, чтобы избавиться от этих мелких проворных — отворачиваюсь! Я буду вежливым. Все еще радостный, поворачиваю к ней голову, чтобы спросить: — Нужна помощь? — Обойдусь, — раздосадовано шипит, и я слышу шуршание материи под ее пальцами. Сглатываю, вспоминая, что она без белья, и сразу становлюсь серьезным. Все перестает быть смешным. Я взрослый мужчина. И я имею право реагировать на такие вещи, кем бы она ни была. Она вроде закончила, еле слышно застегивается молния, и я обнаруживаю ее раскрасневшейся, с растрепанной косой, которую она заплела утром. Подхожу и вижу нескольких муравьев на ее челке. — Замри, — зачарованно шепчу и приближаюсь. Она не двигается, ее губы такие манящие, а водолазка по-прежнему тесная, и я знаю, что почувствую мягкие округлости, если положу руку не на ее голову, как сейчас, а чуть ниже. Молчит и дышит так, что крылья ее носа трепещут, как и я. Мой большой палец на ее виске, под ладонью ухо, волосы мягкие, хоть и грязные. Убиваю и выбрасываю трех муравьев, прежде чем отпустить ее. Не смотрю в ее глаза, не разрешаю себе опускать взгляд. Только боковым зрением. Украдкой. Эти ощущения будят во мне давно забытое пружинящее во всем теле чувство предвкушения. Она так близко и так недоступна. — Мы готовы идти? — хрипло спрашиваю я и проклинаю себя за этот тон. — Да, пожалуй, — кивает она, и ее голос срывается на сип, или мне кажется? *** Замечаю синие круги под ее глазами, когда мы останавливаемся в следующий раз. Видимо, на сегодня наш поход окончен. Я все еще в недоумении оттого, что не чувствую голода и жажды. Поначалу это казалось симптомом недавнего перенапряжения, но мне давно не шестнадцать, чтобы протянуть больше суток без еды. Опасаюсь за здоровье Грейнджер. Она валится на землю, и мне приходится поднимать ее и прислонять к очередному дереву. На всякий случай убеждаюсь, что под ним нет — ха-ха — муравейников. Держу ее голову, и ее взгляд из расфокусированного становится просто стеклянным. — Тебе плохо? — слышу свой голос, но чем я могу ей помочь? Я хреновый спасатель, у меня с собой только спесь да желание поскорее рухнуть в кровать. — Уже лучше, — бормочет она, прикрывая глаза, и я пользуюсь ее беспомощностью, чтобы сохранить наш контакт. Она холодная и потная, и ее настоящесть не пугает меня. Моя рука на ее талии, другой держу Грейнджер за голову. Поясницу ломит от неудобной позы на коленях, и я сажусь, соприкасаясь телом с ней. Она переносит вес с дерева на меня, и внутри у меня распускается огонек фейерверка. Вот так чувствуют близость изголодавшиеся по ней. Приходится перекинуть ее ноги через мои, и я убираю руку с ее живота, едва проведя по этой мягкости пальцами. Она прижимается ко мне, и ее голова оказывается на моем плече. Она тяжело дышит, и я понимаю, что во всем виновата магия Леса. Благодаря ей мы еще можем передвигаться, она поддерживает нас в более-менее стабильном состоянии, хотя я явно получаю больше, чем Гермиона. Когда ее дыхание выравнивается, и она может открыть глаза, я говорю ей: — Не знаю, как ты опишешь это в своей диссертации или что ты там строчишь… Помнишь, что ты не могла выйти из дома Макнейра сама? Она смотрит на меня, еще слабая. — Полагаю, Лес помогает чистокровному волшебнику пройти сквозь него, — вспоминаю сказку и усмехаюсь. — Поэтому я не испытываю ни голода, ни жажды. Однако с тобой все по-другому. Я вижу, что ты теряешь силы, — продолжаю, мазнув взглядом по ее лицу, и снова возвращаю его в более безопасную точку — куда-то на ее предплечье. — Я тоже не голодна, — шепчет Гермиона сухими губами, и я ощущаю ее потерянный взгляд своими скулами. Или их просто сводит от напряжения, потому что она находится так близко уже второй раз за сутки и потому что уже много лет никто не находился так близко ко мне. — Давай попробуем, как в замке, — предлагаю, смею надеяться, ровным голосом, — проверим эту… гипотезу. Какое-то время держись за меня. Ну, или посидим вот так, — Драко, ты убог, тебе снова двенадцать? Соберись, то, что ты предлагаешь, нормально. Нормально для нормальных людей, тут же дразню сам себя. — Думаешь, принцип действия такой же? — слабо улыбается она, и я не знаю, куда деть себя от смущения, потому что думаю о таких вещах, которые не приходят на ум обычным парочкам. Потому что они делают, а не фантазируют. Парочкам, Драко? Какой же ты жалкий. — Надо удостовериться, — киваю в ответ, и меня хватает только на то, чтобы расслабить напряженные плечи и откинуться чуть назад, всей спиной опираясь на дерево. Затекшая шея медленно возвращается в норму. Стемнело довольно быстро. Сумерки пришли незаметно, и Грейнджер, ощутив себя лучше, устроилась поудобнее, все так же оставив свои ноги на моих. Не знаю, нужно ли обнять ее за талию и как это сделать незаметно, поэтому позволяю себе закрыть глаза. Открываю их через пять минут, а вокруг уже темно, и Грейнджер равномерно дышит, держась за мое плечо. Не смею шевелиться. Когда я засыпаю, мне снится все та же картинка, что и в замке Макнейра: она обнажена, она подо мной, только сейчас не кричит от страха. Я трогаю ее икры, бедра, ягодицы, я не вижу верхней половины Грейнджер, только до пояса, и она уже сто баллов из ста. В эти бедра хочется впиваться зубами. Моя ладонь пощипывает их и поднимается все выше, пока не находит ее влажную вульву. Я стону от удовольствия и ощущаю настоящее блаженство, негу, и Грейнджер подо мной издает мурчащие звуки. Мои пальцы погружаются в ее нежные складочки, и она трепещет, виляя попкой, двигаясь вверх-вниз, трется о мои пальцы. О, да, пожалуйста. Ее волшебная кожа сияет, и я массирую клитор, пропуская его между двух пальцев, отчего она начинает в голос стонать от удовольствия. Мой член сейчас взорвется, и я пытаюсь провести по нему рукой, но не могу дотянуться, поэтому оставляю все как есть в этой сладкой агонии. Моя рука сосредоточилась на мокрой киске Грейнджер — Драко, ты назвал ее киской? Тебе не смешно от этой пошлости? — и меня уже не остановить, она извивается в моих руках, ее стоны — музыка для моих ушей, ее стоны все громче, она дрожит, она на краю, и когда она вот-вот кончит с оглушительным криком, я просыпаюсь с пульсирующим членом, в который отлила вся кровь моего организма. Моя кисть двигается вверх-вниз, пальцы обхватили пустоту. Я пытался снять свое напряжение во сне. Я пытался мастурбировать. Быстро смотрю на Грейнджер, которая хмурится во сне и тяжело дышит. Надеюсь, я не разбудил ее, и ей не надо притворяться спящей, только чтобы не показывать, что она поняла, о чем был мой сон. Член пульсирует, но я не могу даже поправить его, не говоря уже о том, чтобы погладить. Больше всего мне хочется сжать головку и быстрыми движениями доставить себе облегчение. Но я же не совсем мудак, чтобы делать это при ней. Беззвучно поскуливаю, понимая, что больше заснуть не получится. Грейнджер ерзает, ее пальцы на моей груди — уже там, а не на плече — дрожат. Особенно средний. Будто она отмахивается от чего-то. Проваливаюсь в дремоту, находясь в сознании, и ее тихий стон никак не помогает мне избавиться от эрекции.