Слишком много ненависти

Ненависть. Это чувство разъедает нутро, как известь, медленно и осторожно, слоями, распадаясь на крохотные, четко выданные порции, которые травят выверенно и постепенно, со дня в день. И Санса уже не помнит то время, когда кости кинули на стол и игра началась. Хотя нет, она чудесно его помнит, но если слишком долго разбирать на части то ясное, летнее утро и искать начало этого безумия можно и самой сойти с ума. А ей так важно сохранить рассудок, рассудок и жизнь, больше ведь ничего не осталось, остальное растоптали, вырезали, бессовестно выдрали из сердца. Себя прежнюю уже не собрать воедино, не сшить из малюсеньких, разбросанных по полу кусочков, какими бы аккуратными и умелыми не были стежки. Она разбита и искромсана, всего лишь множество обломков в чудом сохранившейся оболочке, один неверный шаг и обломки эти начнут дырявить кожу обнажая давно уничтоженую Сансу. Сансу Старк из сожженного и сумрачного Винтерфелла, которая прежде ни разу не знала Зимы. «Те, кто играет в престолы либо побеждают, либо умирают, запомни это, Алейна, запомни» — его мягкая ладонь почти невесомо касается плеча и по телу разливается волна покалывающей дрожи. Весь её разрушившийся мир наполняет до краев запах мяты, как же её свежесть будоражит, как же заставляет замирать растягивая невыносимо короткие мгновения. Так и стоит она, застывшая, осанка безупречно ровная, волосы спадают ниже пояса, темные, тщательно выкрашенные в чужой цвет локоны переливающиеся на свету. Сегодня она милордова дочь и кротко слушает его поучения, а завтра, о, завтра она опять станет милордовой ученицей и снова будет играть роль, роль прилежной девушки Алейны. Роль бастарда, как же нелепо и гадко звучит. «Жизнь — это не песня, моя милая.» — твердит ей лорд Бейлиш мягко обнимая и пропуская волосы водопадом среди тонких пальцев. «Жизнь — это ложь» — знает она, и чем искуснее ты в этом море лжи, тем счастливее ты в этом мире. Зазывно трепещет пламя в камине и Санса трепещет вместе с ним, рука милорда Петира поправляет ей волосы, прячет упрямую, жутко непослушную прядь за ухо, он улыбается, улыбается ей одними лишь глазами, такие улыбки оставляет горькое послевкусие, кучу домыслов и недосказанных слов. За это она его и ненавидит. Всего, целиком и полностью, от седины на висках к тонким пальцам и почти незаметной жилке пульсирующей на шее. Он — нечто между котлами с смолой и преисподней, что-то между мудростью Старицы и беспощадностью Неведомого, он её спасение и её погибель, её последняя опора и пропасть к которой остался лишь шаг. Кто, если не он дал ей надежду, а после единственным росчерком отбросил её срезанные крылья на пол никому ненужной грудой лохмотья. Ей бы в пору его до смерти ненавидеть, или отчаянно благодарить за жизнь, но Санса не может, ничего не может, ей осталось лишь менять маски, одну, вторую, третью. Улыбаться, когда вовсе не смешно, прятать глаза, когда желание взглянуть с вызовом распирает изнутри и давит на грудь, как камень. Санса привязана к нему, Санса к нему прикована, и верна, как самая послушная, самая сообразительная шавка в псарне. Она лжет, обманывает, клевещет раз за разом, и как же убедительна эта ложь, звучит так прелестно и сладко — правда из уст Сансы так складно не звучала никогда. Мерзко, временами ей становится мерзко, от того кем была или от того кем стала — не понять. В такие мгновения лорд Бейлиш повторяет: Жизнь — это не песня, моя милая. Однажды, к скорби своей, ты это узнаешь.Все люди чего-нибудь да хотят, Алейна. И зная, чего хочет тот или иной человек, вы получаете понятие, кто он и как им управлять. Всякая хорошая ложь должна содержать в себе крупицу правды. Она должна ему и ей это известно, такие, как он никогда не прощают долги, такие вообще никогда ничего никому не прощают. И Санса не исключение, она всего лишь его любимая фигурка в игре, и когда он глядит на неё, в серо-зеленых глазах почти что удовлетворение, почти что радость, почти что теплота, но она знает, что это ничего не значит. Потому что улыбок таких у него тысячи и каждая из них убеждает человека, мол предназначена улыбка эта именно для него и никого больше. Какое самоуверенное нахальство, думать, что Петир Бейлиш может привязаться к кому-то, нуждаться в ком-то, кому-то доверять. Но она почему-то в это верит, верит больше чем в всех Семерых богов. Или же просто хочет верить, представляя, что дорога ему по особенному, что ценна для него и он никогда не причинит ей зла. Ведь она — одно из лучших его творений, такая же как он, как капля росы, как его собственное отражение в зеркале, вот, уже научилась менять маски так, чтобы чувства в глазах оставались нечитаемыми, он вложил в неё столько знаний, столько умения и лжи, что всадить кинжал ей в спину ему просто не принесет удовольствия. А то, что удовольствие милорд Петир черпал лишь в хаосе, который словно лестница нес его вверх, над этим прогнившим миром и его кровавыми законами — Санса не учла. Всё таки, от глупой пташки в ней было больше, чем от искусной лицедейки. Его обещания были сладким ядом цикуты и она отпила его до дна, был ли у неё выбор, хоть какой-то выбор? Нет, она бросилась как мотылек в самое пекло, в самое жаркое пламя, лишь бы обрести это имя, свое имя, которое гордо разливается среди Богорощи. Она вновь Санса, Санса Старк и бросив последний взгляд назад, на стоящего в тени чардрева Петира ей на миг привиделась тень печали в серо-зеленых глазах, но нет, это всего лишь лукавая игра света факелов. Разочарование стучит в висках по-особенному горько, когда приходит ночь и она наконец-то понимает. Ей не вогнали нож в тело, вместо кинжала в спину он набросил ей удавку на шею, в тот миг, когда она почти посчитала его лучшим из всех своих мучителей. Наверное, не могло быть иначе. Он игрок. А игроки никогда не теряют выгоды, даже если выгода эта ценою в его маленькую, умную Алейну, которой он так любил говорить о мире, его несправедливости и вечной лжи. Которую он так долго учил ни за что не доверять людям, а она, она не усвоила урок и опять поверила, ему поверила. Веревка крепкая, шейка лебединая, кожа бледная, а ночи на Севере холодны и темны. Имя той удавки — Рамси Болтон. Зверь в обличии человека, человек давно затерявшийся в сущности зверя. И боль. Эта боль ни за что не сравнится с тем, что было прежде. Когда Санса давится слезами зарываясь в мягкие шкуры, от расшитого золотой каймой платка веет мятой, этот запах кажется ей тонкой веревочкой, что заставляет жить или выживать, этот запах — её последняя, мрачная цель к которой её избитым рукам уже не дотянутся. Когда под ногами хрустит снег, а снизу лишь белоснежная бездна в которой либо верная смерть либо чистое спасение. Хотя, единственным возможным её спасением и была бы верная смерть. Поэтому она делает шаг, почти не жалея. Перед глазами проносится жизнь и вдруг застывает, на лучшем худшем её мучителе. «Каждый смелый ход — это риск, милая.» И риск в это мгновение как никогда велик. Любимая пешка игрока летит вниз распахнув тонкие руки и чувствуя, как ветер вгрызается в нутро. В это краткое мгновение Санса ощутила то, что снилось годами — свобода, чистая свобода и никакого страха — он исчез, испарился, остался в темной спальне Рамси Болтона. Если в тот день она и сломалась — лишь для того чтобы стать сильней. Мотылек вылетел из пламени, напрочь сжег крылья, но выжил. Хотя летать под небесами, как прежде не сможет никогда. Стоило ли оно этого?. Выжить воспрянув из пепла другой, но оставшись совершенно пустой внутри, пустой до звона, намного пустее, чем тогда, когда впервые переступила порог Орлиного Гнезда. Тогда у неё ещё были мечты, тайные, сокровенные желания, тогда у неё ещё был Петир, тогда она ещё верила, что его руки подхватят, если она начнёт падать. Вот только его нежные, ласковые ладони могли лишь подтолкнуть, да так чтобы насмерть. Когда она встретилась с ним в следующий раз, с ним, со своим учителем, покровителем, чудовищем, от него по прежнему пахло мятой, мятой и кровью, от него всегда пахло кровью, но ей, глупышке, раньше это было не понять. Раньше она так упрямо принимала это за запах власти. «Все люди чего-нибудь да хотят, Алейна. И зная, чего хочет тот или иной человек, вы получаете понятие, кто он и как им управлять.» — урок, которому не было цены, и оплатить его ей бы не удалось никак, никогда, даже за все богатства мира. Санса знает, чего хочет милорд Мизинец. Она знает, кем был мальчик Петир в далекое время за Риверанскими стенами, и знает, как ноет по ночам его давно затянувшийся шрам на груди. Вот только её шрамы никогда не затянутся, они внутри и они кровоточат, исходят кровью и она давится болью, старые раны никак не угомонятся. Санса больше не спит по ночам, Сансе снятся холодные зимние ночи, Винтерфельские стены и грубые руки, Санса видит Богорощу в тот вечер и до боли знакомый, печальный взгляд. — Санса, умоляю! Я любил твою мать с самого детства! — И всё же вы предали её. — Я любил тебя больше, чем кого-либо! Любил за волосы цвета меди, за голубые глаза, за высокие скулы, за образ леди Кейтилин, что по насмешке богов достался Сансе проклятьем. — И всё же вы предали меня. Росчерк меча, звук, который Санса уже слышала однажды, там в Королевской Гавани тысячи лет назад, тогда она ещё была наивной пташкой, а её отца приговорили на жестокую смерть. Она прикрыла глаза, под веками жгло раскаленными углями и плавило внутри всё, что ещё не успело выгореть дотла, и пусть, пусть пылает лишь бы не задело изящно-фарфоровую оболочку. Оболочка это Сансе чересчур дорога. Хотя-бы потому, что это единственное, что у неё осталось, что не искалечили безповоротно и не изменили до неузнаваемости. Лорд Петир, величайший игрок, величайший подлец, и величайшая рана, что всё ещё кровоточила у неё между ребрами. Он упал на каменные плиты пола, а на Сансе застыл холодный, зеленый с светло-серым оттенком взгляд, но в нём не было осуждения, лишь разочарование и печаль. Ведь он впервые ощутил на губах вкус проигрыша. Вместе с пузырящейся на них кровью. Между ними было слишком много ненависти, слишком много чего-то навязчиво- гадкого от которого сердце щемит, или же щемит то место на котором когда-то было её сердце. Он любил леди Кейтилин, а Алейна любила лорда Петира. Санса же не любит никого, в ней лишь холодный расчет, месть, и никакого чувства жалости. Ненависть — это пламя, огонек, который пылает внутри, питает, заставляет жить и одновременно убивает, жестоко и беспощадно потому что горит плоть, горит сущность, горят вены и сухожилия, горит всё тело. Петир Бейлиш был убит посреди Винтерфельского чертога в середине самой суровой Зимы, а Санса из дома Старков жила ненавистью к нему ещё целых тридцать три года, жила и хранила под подушкой платочек с золотой каймой, потому что он пах мятой, мятой, не кровью.