Сигаретка без кнопки

Игорь не сторонник сношений на рабочем месте. Кроме тех случаев, когда все-таки сторонник. Подсобка небольшая, узкая и длинная. Узреть в ней слабый свет — уже чудо. Обычно лампочка работает через раз. Но сейчас не столь важна работа лампочки, сколько работа ярчайшего представителя золотой молодежи Питера. Кирилл стоит на коленях. Пол жесткий и холодный, и, честно сказать, у него все уже затекло. Но он продолжает упорно насаживаться ртом на член Грома. Рука Игоря в жестких высветленных волосах сжимает у корней, фиксирует, контролирует. Не дернешься без разрешения. Глаза слезятся от нехватки воздуха — Игорь не обделен размером. Горло саднит, глотка конвульсивно сжимается, стоит майору засадить до упора. Кирилл давится, чувствует, как слюна стекает по подбородку, и тихо-тихо стонет, втягивая щеки. Он бы соврал, если бы сказал, что ему не нравится. Не нравится, как затекли ноги. Не нравится хлюпающий звук теплой и вязкой слюны, которую нет времени сглатывать, потому что Игорь, раздраженный его поведением, не дает такой возможности. Не нравится, как собственный член до остроты, до неловкой попытки потереться о ногу майора, до звезд перед глазами сдавлен узкими джинсами. не нравится рука Грома в волосах. Кирилл взгляд вверх поднимает, и Гром чуть не кончает прямо в этот момент. Лицо у Гречкина... Пиздец красивое. Раскрасневшиеся щеки, подсохшие и совсем свежие дорожки слез на лице, взгляд вмазанный, поплывший, зрачок затапливает радужку почти полностью. Кирилл хнычет, ласку выпрашивая. Игорь пару раз еще толкается, — лениво так, с оттяжечкой, не торопится вынимать, — и теплое мутное семя растекается по языку Кира. Сейчас даже морщиться сил нет — все глотает, ждет послушно, чуть подрагивая, когда Гром дух переведет. Игорь его за шкирку поднимает, целует прямо так, по слюне и собственной сперме, и Кириллу кажется, что он не выдержит. Выходит из подсобки, едва успев глаза с щеками утереть, весь такой недовольный, взвинченный, неудовлетворенный. Потому что злить не надо было. А так — никакой помощи, еще и домой отправили, как будто наказали. Вечером Кир сидит на диване в громовской квартире. Футболка Игоря ему как раз до середины бедра, — то ли растянутая, то ли даже Игорьку великоватая, — и колени красные видно. Чуть припухшая кожа, натертости, даже ссадина есть одна. Гром чай ему приносит, горячий, с чабрецом и мятой, кажется. Для горла осипшего, будто простуженного. А сам на колени перед ним садится, тюбик с мазью открывая. И Кирилл смущается отчего-то. Сам, вон, на коленях стоял с хуем во рту и не смущался, а тут... Руки у Игоря большие, теплые, бережные. Он ногу аккуратно одной рукой за щиколотку придерживает, а второй мазь втирает неспешно. — Да не надо, я сам... — хрипло, будто кашлял три дня, тянет Гречкин, ногу без особого энтузиазма сдвигая. Игорь только крепче руку сжимает. По одному взгляду ясно — никаких сам тут не предвидится. — Сам ты их уже получил, так что давай-ка лучше не ерепенься. И Гречкин делает еще один небольшой глоток, чувствуя, как тепло приятное, только с Громом возникающее, по телу разливается. — Но круто ж было, скажи, — слабая улыбка выходит, неуверенная. Игорь ничего не отвечает, только место нетронутое над коленом стертым целует. И Кирилл краснеет от заботы этой, нежности неприкрытой, от невысказанного, но понятного, душу бередящего, сильного и пылкого.