Сигаретка без кнопки

Игорь к сюрпризам Гречкина относился настороженно. У золотого мальчика столько идей в голове, — от бредовых до ужасающих, — что Игорь уж и не знал, порой, смеяться ему или плакать. Сейчас вот Кирилл спокойно чай пьет, а уже через секунду хитро улыбается, вперед подается, заставляя тем самым белую рубашку натянуться на груди. То, что у Гречкина, очень чувствительные соски, они выяснили давно. На одном из судебных слушаний по поводу нарушений пдд и вандализма. Рубашка у Кирилла была по размеру, ткань натирала, заставляя саднить и без того чувствительные места, так что к концу Гречкин был весь красный, мокрый, — во всех смыслах, — немного судорожно сжимал ноги и смотрел на Игоря, проходившего свидетелем по его делу со стороны обвинения, поплывшим и одновременно почти умоляющим взглядом. Тогда Кириллу хватило пары движений рукой и укуса прямо поверх ткани за один из топорщащихся бугорков. Гречкину потом еще некоторое время было стыдно за такое быстрое окончание банкета, но Грома это не тревожило. — Хочешь ахуеть? — в голосе Кирилла чувствуется искреннее желание поделиться, так что Гром не может отказать. — Ну, давай. Гречкин усаживается на жалобно скрипнувший кухонный стол и начинает расстегивать рубашку. Гром даже не знает, что сказать. Он просто пялится на металлические штанги в сосках Кирюши и недоумевает, как он при такой чувствительности вообще решился на этот эксперимент. — Нравится? — Гречкин болтает ногами, делая самый непринужденный вид. Но Гром знает — ждет ответ, пытается по лицу считать реакцию, почти волнуется. Игорь подходит ближе, встает меж разведенных для удобства ног и на пробу касается блестящего шарика. Проколы приятные, аккуратные, не кровят, ещё свежие, а сама сережка горизонтально расположена. Стандартный выбор. — Больно, — Кирилл шипит, руку пытается оттолкнуть. Игорь миролюбиво убирает. — А если так? — смотрит на чуть припухшие, покрасневшие соски и склоняется. Языком на пробу лижет — широко, влажно, упруго. Кирилла выгибает. Прямо дугой, чуть ли не до хруста в пояснице. Становится горячо и приятно — он руку на загривок Грома укладывает. Игорь его спиной на стол заваливает, скатерть от этого неприятной складкой под лопаткой собирается, но Гречкин не жалуется. Потому что товарищ майор беззастенчиво лижет, вбирает в рот, кончиком языка надавливает, двигает штангу, — и это отдает резкой вспышкой боли, которая на контрасте с удовольствием бьет по всем нервам, по мозгам, плавиться в руках заставляет, постанывать жалобно, всхлипывать, бока Грома сжимать ногами невольно. Игорь отрывается, — воздух холодностью по месту влажному и раздразненному кусает, — взгляд Кирилла ловит. Шалый взгляд, будто въебанный, пьяный. Ко второму переходит. Гром уже и не о себе задумывается — ему интересно. Каждую реакцию ловить, каждый вздох, каждый стон и влажный всхлип. Кирилл под ним ерзает, не знает то ли вперед податься, то ли уйти от прикосновений, плечи царапает, загривок, по волосам гладит. Щеки у Гречкина красные, голова запрокинута — подставляется доверчиво. Игорь прихватывает зубами сосок с штангой, чуть тянет, и Кирилл срывается на вой, бока ногами сжимает сильнее, болюче упираясь коленом. Гречкина потряхивает, он Игоря ближе к себе жмет, обнимает, часто и сорвано дышит, а тот сначала даже и не понимает в чем дело. Пока руку на пах Кирилла не опускает. Пятно на штанах мокрое. Гром даже не верит сначала — неужели только от этого... Посмотреть тянется. Но Кир его отпускать не хочет, шепчет что-то неразборчивое, только «прости» угадывается. Игорь накрывает его рот своим, едва выпутавшись из отчаянно сжимавших рук. Кириллу не за что извиняться.