Нелюбимая

Луч солнца проникал через стеклянные витражные окна в собор, освещая, отбрасывал тень на углы и, на заслонённые мебелью или колоннами, промежутки в помещении. Барбара, являясь пастором в церкви, всегда вставала с восходом солнца, считая это своей святой обязанностью. Она шла по длинному коридору, чьи стены были покрашены в наибледнейший белый оттенок и увешаны античными подсвечниками, свечи которых освещали тускло. Она услышала шорох за своей спиной и на рефлексах немедленно повернулась, увидев шагавшую позади себя монахиню. Та спокойно неспешной походкой шла, держа в руках своё копье, с конца которого все ещё стекали капельки алой крови, оставляя после себя следы на полу. — Сестра Розария? — удивлённо, хлопая веками, спросила девушка. — Ммм...— устало промычала та, не удосужившись даже взглянуть на пастора или остановиться, чтобы продолжить диалог, просто прошла мимо, как впрочем, и поступала всегда. Барбара хотела бы ещё задать кучу вопросов: откуда эта кровь? Почему она вернулась в собор с рассветом? Неужели она ещё даже не ложилась? Но слова, словно комом застряв в горле, так и остались не произнесенными. Возможно, она замолкла, увидев безразличие монахини к своей персоне. Возможно, просто испугалась услышать правду. Или возможно, боялась её пристального взгляда, наполненного презрением. И так всегда. Она словно онемевшая, провожает Розарию взглядом, наблюдая издалека, когда та вновь покидает её поле зрения. Раньше всё было по другому. Барбара не скупилась на различные замечания или советы. Она считала, что раз та никогда не выполняет своих обязательств как монахини, то её нужно смело отчитывать, точно так же, как и остальные сёстры в соборе. Раз так делают все, то и Барбара не исключение. Не пришла на церковный хор? Опоздала на утреннюю молитву? Не выслушала мямли очередного постоянного клиента таверны «Доли ангелов» или «Кошкиного хвоста», покаявшегося в грехах? Пьет алкоголь будучи сестрой? «Сестра Розария, почему ты не выполняешь свой долг священнослужителя?»,— высказывала свои претензии ей тогда пастор. И что теперь? Ныне из за чувства стыда, Гуннхильдр избегает её. Хотя кому она врет? Причина иная. Понимание пришло, наверное, именно в тот день, когда Барбара не застала Розарию в соборе. Потом побежала спрашивать у старших сестер, которые поведали, куда та запропастилась. Драконий хребет. Но что та там забыла? Она и сейчас понятия не имеет, лишь помнит, что увидела рядом с ней там путешественника с его ручной феей. Она настолько сильно хотела подружиться или хотя бы наладить отношения, под предлогом приглашения попеть в хоре, что не поленилась и прибежала туда. Повезло, что та стояла у подножья, а то пришлось бы подниматься на вершину. Но опять отказ. Все усилия в пустую. Барбара развернулась и ушла, скрывая слёзы, почувствовав, как те через мгновение скатятся по ее бледным щекам. Те самые слёзы, которые она льёт и сейчас. Розария уже скрылась за поворотом, но тень ощущения её присутствия осталась. По тонким плечам пастора пробежалась волна мурашек, потому что тут она осознала, что любима всеми, кроме неё. Зачем ей любовь всех жителей Мондштата, собственного фан-клуба, зависимых от её образа «наивной дурочки» фанатов, если Барбара никогда не познает её любовь? А ведь от этих чувств не избавиться и не скрыться. Они не спички, горящие всего лишь двадцать одну секунду. Эти чувства не затухнут, ведь и вовсе не горят. Они — крепкий лёд, который из агрегатного состояния был заморожен силой крио элемента Розарии. Если бы этот лёд можно было растопить...но вода бесполезна против него. Ее гидро элемент не соперник яркому пламени, которого, возможно, так жаждет Розария. Но в чем Барбара так провинилась перед богами, что те прокляли её любовью? Где искать спасение ей от этого чувства? Молить Барбатоса, держа в руках сесилию в качестве подношения? Как бы та не строила из себя святую верующую, но ведь она прекрасно понимала, что Анемо Архонт не появлялся объективно тысячу шестьсот лет, а её невзаимность мелочь, по сравнению с аристократией и работорговлей тех веков. Безнадежный случай. Из за нахлынувших слёз глаза застелило туманом, а наваждение захлестнуло разум, ностальгия озарила её мысли, заставляя вспоминать моменты детских надежд. Она мечтала о прекрасном принце, сказки про которого перед сном читала ей старшая сестра. Мечтала о невинной и чистой первой любви, которая станет и последней. Как беспечно и наивно. Ту любовь, которую она испытывает к Розарии нельзя назвать как таковой. Эта влюблённость болезненная, невзаимная, приносящая чувство одиночества, заставляющая желать невообразимо большего...Она останется глубоким шрамом на сердце, который не факт, что зарубцуется. Любовь к ней, словно роза, стебель которой полностью усыпан колючими шипами. Дотронешься и с подушки пальца польётся алая жидкость, точно такая же, что стекала с наконечника копья Розарии. Но утренняя молитва и сёстры не ждут. И если Барбара хочет сохранить свой имидж, как она выразилась ранее, «наивной дурочки», то нужно поспешить. Пастор шагнула, не смотря под ноги, почувствовала скольжение под собой. Она подняла свою белую туфлю над полом и поняла, что та измарана в крови. Нужно сказать остальным сёстрам о том, что необходимо вымыть пол. В любом другом случае, Барбара бы взяла тряпку и сама начала драить, если бы она не понимала, что эта кровь человеческая. Гуннхильдр знала, что такое грязь. Грязь — это порок, порок — это грех, а грех — это все, что не является добродетелью, но убийство — это высшее злодеяние. Она также знает, что Розария грешница, но как Барбара, будучи невинным созданием, с окрылёнными надеждами и верой, могла быть плененной пороком? Девушка ненавидит себя за это, ей нет прощенья перед богами, осквернившие её этим чувством. Но ведь ненависть — это тоже грех, а раз Барбара чувствует это по отношению к себе, то она тоже грешница? Её руки медленно сжимаются в кулаки, давя ногтями на тыльную сторону ладони, стараясь отрезвить себя болью. Не смотря на все, она вынуждена жить дальше. Она — божье дитя, дочь своего отца, младшая сестра магистра Ордо Фавониус, пастор в церкви, любимая всеми жителями, кроме неё. Если бы...Если бы только Розария её полюбила... Но Розария никогда не ответит взаимностью на её ничтожные чувства, ведь под напором прохладной воды лёд никогда не тронется. *** Яркий свет окутывал едва жилую комнату, не выделявшейся живописными красками, как например, библиотека в Ордо Фавониус, а наоборот, имея столь мрачную и тусклую атмосферу, что любой лучик солнца не вписывался в эту серость. В такой монотонности и жила Розария. Изо дня в день, возвращаясь под рассвет, проводила часами в этой комнате, прямиком до вечера, являя все это время забвенному сну. Сновидения являлись столь же обесцвеченными, как и эта комната. Тоска смертная. Единственной мечтой Розарии является обескураженная тяга к красочной жизни, а не пропитанный вокруг неё никотином воздух. Наверное, пора бросать курить, но сигареты и придавали хоть какие-то оттенки, пускай и серого цвета, отравляя ее лёгкие, но успокаивая нервы от минувшей или грядущей кровавой ночи. Она докуривает очередную сигару, гася ее бычком о пепельницу. Вечернее курение приносит незабываемое удовольствие: наслаждаясь погружающимся в сумерки городом, сначала вдыхаешь свежий воздух, после затягиваясь никотиновым дымом. Такие действия уже переросли в традицию, а из неё в зависимость. Ей, определённо, пора бросать курить. После захода солнца ей вновь пора на работу. С виду её служба — это монашество, бесконечная и бескорыстная вера в Барбатоса, но это лишь формальности. Она — охотник за головами, сметающий всех лишних персон, мешающих планам церкви. И если ей отдадут приказ той или иной личности исчезнуть, уж поверьте, останки этих людей уже никто никогда не найдёт, словно их и вовсе не существовало. Если она и попадёт в ад, то вовсе не против гореть на костре в преисподней. Боль принесёт ещё какой нибудь оттенок к её смерти. Если уж приказа от верхушки не поступает, то она может спокойно вновь завалится спать. Не выполнять же ей теперь от безделья работу рыцарей. И сегодня видимо один из таких безработных дней, раз её до сих пор не осведомили о нынешней цели. В сон не клонит, значит вполне можно прогуляться по собору, побаловать себя прятками по длинным коридорам с тенями, принадлежавшим, возможно, усопшим. Она не берет с собой копье, сейчас ей оно не нужно. Она тихой походкой ступала по каменной плитке, едва слышно стуча каблуками. Ей и вправду нечем заниматься по ночам вне рабочее время. Может, лучше прогуляться по пустым темным улицам в городе или заглянуть в таверну. Она почти уверена в том, что встретит там и капитана кавалерии, пытающегося задеть колкостями своего названого брата, который, в свою очередь, будет стараться игнорировать этого пьянчугу. Забавные, отрицают свою привязанность как только могут, но сами живут этими вечерами, проведёнными по разные стороны барной стойки. Выпить бы ей сейчас однозначно не помешало. Хочется разбавить эту угнетающую пустоту в голове терпким привкусом алкоголя, чтобы не напоминать себе об одиночестве в лишний раз. Меньше всего, чего она сейчас хочет, так это копаться в своих мыслях и разбираться в себе. На развилке из коридоров она поворачивает на лево. Неожиданно, из за угла в неё кто-то врезается, заставляя отшатнуться назад. Розария устремляет свой взгляд на лицо этого человека, понимая, что это всего лишь Барбара. Напрягая память, она вспоминает, что сегодня утром они уже виделись, так что в приветствии нет нужды. Но уже давно за девять и детское время вышло, чего же эта девчонка все ещё не спит? — П-прости! — испуганно опустив свой взгляд на ноги, промямлила девушка. — Уже давно отбой, почему ты до сих пор на ногах? — спросила та, изогнув бровь в недоумении. — Или наша «звёздочка» не такая уж и правильная? — усмехнулась монахиня потерянному выражению лица Гуннхильдр. — Я...Я готовилась к завтрашнему выступлению. Не заметила, как время пролетело. — оправдывалась она, но Розарию привлекли её красные глаза. — Ты плакала?— ещё более удивлённо спросила монахиня, не подумав о том, что лучше бы ей не лезть в это. Она же не желает выслушивать чьи-то рыдания или проблемы. — Нет. — поджав губы, соврала девушка, зажмурив глаза. Она хотела броситься в бега, явно сомневаясь, что монахиня станет догонять её. Бегством она хотя бы убережёт себя от ещё большего количества пока что не пролитых слёз и хоть чуточку достоинства. К своему несчастью и безмерному сожалению, Розария слишком хорошо разбиралась в людях, нежели в себе, так что всё и так поняла. Возможно, та столкнулась с безответной любовью, хотя в это мало верится, потому что «звёздочка» любима всеми. С семьей у неё проблем нет, с горожанами в том числе, друзей у девушки много, вообщем всё идеально. Но видимо есть и исключения среди людей, раз такую персону отвергли. В любом случае, вмешиваться в это Розария не станет. «Нет» уже признак того, что человек не хочет об этом говорить, хотя некоторые наоборот желают, чтобы их расспрашивали. Она просто, как и всегда, развернётся к ней спиной и уйдёт по своим делам. Куда она там собиралась...Ах точно, таверна. Но прежде чем осуществить свой план по побегу в абсолютнейший нейтралитет, её схватили за руку, не дав осуществить желаемое. Розария повернула лицо в сторону девушки, теребящей другой рукой подол своего платья, отображая нервозность, что поглотила её человеческую сущность. — Да, я плакала. — сказала в противоречие себе пастор. — Это очевидно по твоим опухшим глазам. — не удивлённо ответила ей монахиня. — Это...из за тебя. — сквозь солённые слёзы, подступившие к векам Барбары, она произнесла на выдохе шепотом. Дура. Какая же она дура. Не смирившись со своими словами она ринулась вон, ища убежище в совсем скромной обители — своей комнате, оставив немного озадаченную Розарию в одиночестве. *** — Так вот, кто это исключение. — закуривая очередную сигару, выпалила Розария, направляясь в таверну. Её не особо волновала внезапная влюблённость девушки в неё. Это скорее, удивило. Что она сейчас чувствует? Что-то схожее с азартом, словно в рукаве имеется козырный туз. Азарт всегда заставлял чувствовать её живой, безумно живой, а не влачащей жалкое существование. Она всегда гналась за этим ощущением. «Интересно.», — подумалось на секунду ей. Едва открыв деревянную дверь в помещение, она услышала громкие крики пьяниц, с досадой вспомнив, что сегодня пятница. Но самым первым и, пожалуй, привлекающим внимание любителя выпить, она узрела капитана кавалерии. Тот, допив бутылку своего ненаглядного и любимого вида алкоголя «Полуденную смерть», с громким звенящим стуком поставил бокал обратно на столешницу, изрядно ведя диалог...нет, скорее, монолог с сегодняшним барменом. — Ну же Люк, дай ещё одну бутылку. Я же твой клиент. Ты так жесток к своему братику. — было видно, что это далеко не первая бутылка капитана. «Сколько же потакал его капризам Дилюк?»,— про себя смеясь от иронии подумала Розария. Эти двое казались ей до жути забавными. Забава — это ещё одно ощущение, позволяющие почувствовать себя живой. — На сегодня хватит. Ты же пьян в стельку, а завтра будешь жаловаться на похмелье. Я не продам тебе больше ни бутылки. — строго и раздраженно отчеканил Рангвиндр, не желая тащить тушу этого алкаша на своей спине в, расположенную на третьем этаже в таверне, гостевую спальню. — А мне продашь? — спросила, облокотившись на косяк двери, вмешавшаяся в их столь важный спор, Розария. Дилюк посмотрел на неё подозрительным взглядом. — Думаешь, я поделюсь с этим пьяницей? Уж поверь, он и глотка не получит. — Альберих, едва обретя надежду на продолжение банкета, разочаровался в провале после этой фразы. Без лишних слов, бармен вынул из шкафа бутылку с вином, подхватив заодно и один бокал, передавая все это в руки монахине. Со столешницы с места где сидел его названный брат он схватил другой бокал, в котором ещё оставались капли алкоголя, засунув его в раковину. Явный намёк на то, что лавочка закрыта для Кэйи. Капитан кавалерии не удержался от преисполненного досадой вздоха. Розария поднялась наверх и села поодаль, желая понаблюдать за этой комедией, развлекая себя. Развлечения — ещё один способ почувствовать себя живой, но азарт все же привлекает её больше. Азарт — это риск, страсть, увлекательный процесс, в пылу которого ты становишься олицетворением своих желаний. Что же вызвало в ней столь бурную эмоцию? Ей не хотелось бы этого признавать, но, очевидно, это откровение Барбары — её слёзы, её страх, её первый опыт в любви. Самой Розарии не знакомо это чувство. Какого это любить? Она понятия не имеет. Никогда не испытывала желания быть с кем-то рядом вечность, делить ложе, посвятить себя кому-то. Она ничего и никого не любит, но это ощущение... Как же долго она вела охоту за ним. Она пыталась пробудить его, убивая, пытая, играя в карты, упиваясь вином до беспамятства. Но эти слёзы, эта по-детски искривлённая гримаса в истерике, эта юношеская боль, эта палитра эмоций на лице безгрешной девушки... Возможно, Розарию это так взбудоражило, по причине того, что сама она этого никогда не испытывала, никогда не давилась в рыданиях из за обреченных чувств и никогда не испытает. А она, впрочем, была бы не против. Моральная боль — это ещё один способ, позволяющий чувствовать себя живой. За соседним столом лежали брошенные кем-то карты. Будто кто-то знал о грядущих мыслях монахини. Какое нелепое совпадение, но такое приятное — любоваться тузом крести, что лежит поверху на остальных картах. Похоже, кто-то играл в покер и, вскрывая карты, вынул флэш — комбинацию победителя. А этот кто-то — удачливый тип. Скрип у лестницы вернул её в реальность, заставляя сфокусировать зрение на одной точке. Всё таки капитан вырубился, а Дилюк, оставив ненадолго пост бармена, принялся укладывать того в постель. Розария завидует, потому что тоже желает любить. Пускай и не с такой же силой, чтобы прощать любой грех этому человеку, но хотя бы временно почувствовать себя окрылённой, счастливой и беззаботной, как описывают это другие влюбленные. Увы, зависть не то, что позволяет ей ощущать себя живой, это чувство тянет её на дно, но она продолжает завидовать. Она завидует всем: стоящей при входе в город паре — Беатрисе и Куинну, что милуются и воркуют у всех на виду, завидует Кэйе и Дилюку, которые не смотря на предательства и ссоры не перестают быть друг для друга всем, завидует Беннету и тому мальчику из Вольфедома, постоянно проводящие время друг с другом, вместе отправляющиеся в экспедиции на другой уголок Мондштата, даже завидует Альбедо, который не смотря на свою роль злодея всё так же с любовью заботится о Кли, завидует Донне, что как самая настоящая дурёха не перестаёт лелеять надежды на положительный ответ от своего кумира, завидует путешественнику, что не смотря на все невзгоды, на всю тяжесть правды этого мира, на всю боль в ступнях продолжает брести по следам своей пропавшей сестры, завидует магистру ордена, которая всегда может найти уединение и покой в объятиях у библиотекарши, завидует и Барбаре, что слепо влюбилась в такую, как она, имеющая любящую семью, счастливое беззаботное детство и проживает такую же юность. Эта девушка не познает страданий нищеты и существования на дне, никогда не останется одинока или угнетённой, никогда не прольёт кровь и не возьмёт на свою душу грех, который уже въелся в подкорку существа Розарии. Ей, честно, противно от такой своей стороны, ведь она всегда завидовала более удачливым. Как же отвратительно и мерзко, но именно такова её настоящая суровая реальность. Может, то чувство наслаждения, вызванное слезами Барбары, заключается в том, что та наконец познает хоть какие-то муки! Неужели Розария настолько прогнила изнутри, что испытывает удовольствие от чужих несчастий? Но такова человеческая натура и с этим человек вынужден смириться, насколько бы отвратителен он не являлся, ведь каждая заблудшая душа уродлива. Розария — всё та же похищенная маленькая девочка, впервые взявшая в руки кинжал для самообороны. Именно в тот момент, когда она пролила человеческую кровь, её детская невинность осквернилась порчей. И именно тогда маленький человек воплоти обретает образ дьявола, именно в тот момент она впервые испытала азарт, именно с того момента она охотиться вновь за этим чертовски коварным, дурманящим разум, ощущением, который гложет её ещё не окаменевшую совесть, именно поэтому она раз за разом ищет его в партии в покер, во вдохе никотина, в убийствах негодных, в пытках и резне, и каждый раз обретя вновь это мимолетно ускользающее ощущение, она стремится вновь сковать свой разум им. Она поняла, что в этом и заключается смысл ее существования: в убийствах, в искусстве допроса, в жажде истязания, в чужих страданиях, в запахе крови, в вине, в слезах, в терзаниях своей натуры. Таков её жизненный путь грешницы, одаренной Царицей — Архонтом Снежной. Как же она, опороченная своими же окровавленными руками, обрела этот дар, убив человека, который испытывал к ней отцовские чувства? Он похитил её, он воспитал её таковой, он обучил её умению искусно убивать, он и спас её от грядущей голодной смерти, отдав в жертву себя. Возможно, Царица даровала ей Глаз Бога смотря не на убийцу, а на убитого. *** Собор погрузился в мертвую тишину и лишь едва не затухшие свечи напоминали о тайных жилых уголках этого места. Горожанам было известно лишь о главном зале, помимо хранилища Небесной лиры, в иной зал дозволено было ступать лишь священнослужителям, проводившие обряды и подношения в этом месте. Стены этой обширной комнаты являлась хранителями тысячи историй древности. Именно на них остались единственные сохранившиеся данные о Каэнриа’х и событиях пятисотлетней давности. Они вещали и гласили о многом, но разуму обычного человека не позволено было понять смысл фресок. Большинство монахов и не понимало в силу простоты своей веры. Именно в этой тайной комнате Барбара и делала подношение. Держа в руках сесилию, недавно сорванную с Утеса Звездолова, она взяла иглу и, словно следуя сказке «Спящей красавицы», проколола палец о него, капая алой кровью на лепестки белоснежного цветка. Девушка произносила шёпотом молитвы и мольбы Барбатосу о том, как нелепо она влюбилась, о том, как мечтает избавится на корню от этих чувств. Её искра надежды постепенно угасала, как и свеча, на которую та дунула, затушив. Обряд очищения был завершён, но девушке было прекрасно известно, что бесполезно — всё бесполезно. Все эти молитвы и обряды — бессмысленны и глупы. Надеяться — одно разочарование. Может, ей лучше умереть? Смерть — вот оно, спасенье! Она наконец избавится от тяготящих её ничтожных, не стоящих ни одной копейки моры, чувств! Отец учил её, что любовь — бесценна, но где стоимость отвергнутой любви? Если сердце ноет от боли и ревности, а она даже не может взглянуть в её омут глаз без каких либо сдерживающих моралей. Если эта любовь режет ее на живую, то к мертвой не притронется. Да, мертвой она понравится Розарии больше. Она увидела этот блеск в глазах возлюбленной, когда горькие слёзы струей текли по щекам. Это жгучее пламя сродни дьявольскому заговору, если Барбара продолжит так, она обязательно отдастся в объятия злу! Ради своей чистой веры она хочет сохранить невинную и безгрешную душу. Рай в ожидании неё. Пока заря ещё не окутала темные переулки и крыши домов, Барбара собирается навечно обрести покой и уединиться во мраке смерти. Она стоит на самом конце обрыва, вглядываясь вдаль Сидрового озера. Забавно, ведь в детстве она думала, что это озеро и вправду из сидра. Этот обрыв находится за ограждением кладбища, которое расположено на заднем дворе собора. Возле самой крайней могилы горько пел бард. Прошло уже несколько лет со смерти его дочери, а он все также стоит и оплакивает её. Прежде, Барбара никогда не встречала людей, что чуть-ли не живут на могилах близких. Видимо, этот мужчина не дал девочке при жизни своей родительской ласки и заботы, и теперь пытается одарить её своим вниманием будучи мертвой. Он пел, не обращая внимание на Барбару, но достаточно громко, чтобы она могла расслышать строки. — Уж начало смеркаться, и нам пора расстаться, робкий свечки огонёк во тьме и хладе одинок... — он нежно и успокаивающе перебирал пальцами струны лиры, это значительно помогало Барбаре морально подготовиться к прыжку. — Но ты не бойся тьмы ночной, я ведь останусь тут, с тобой. И разгорятся небеса, а на заре нас голоса... — печальная песня затихла, оставив после себя не произнесённый мотив. — Спи сладко, моя крошка, закрой усталые глазки... — скорбно произнёс отец девочки. — Я стану ветром и разгоню чёрные тучи, чтобы месяц осветил твою милую улыбку... Барбара невольно представила, как её отец, вернувшись с командировки с Варкой, будет оплакивать её, стоя рядом с каменной плитой. Ах, точно, самоубийц не хоронят на общественном кладбище. Правила церкви для всех едины, даже если при жизни она являлась пастором в церкви, дочерью главного священника, младшей сестрой магистра, идолом и кумиром горожан, её обязаны похоронить вдали от Мондштата может быть, где-нибудь на опушке леса или на холме. Будет ли по ней скоробить Розария? Вряд ли. Когда ей задавали вопрос о Барбаре, она всегда давала ответ, усмехаясь тому, какая же пастор надоедливая и не поручила ли ей слежку сестра Виктория. Увы, её смерть принесёт ей лишь сплошное облегчение. Барбара закрывает глаза. Несмотря на свои импульсивные действия, она как никогда расслаблена, спокойна. Смерть кажется ей желанным даром свыше. Девушка словно совершает подвиг во имя богов. Вот он — первый шаг на встречу гибели, он и последний, прощальный с жизнью. Падая, она словно обретает крылья. Никогда в жизни не испытывала она таких блаженных эмоций, но спустя мгновение, вода заполоняет её лёгкие. Барбара идёт ко дну, но дух её взлетает выше небес, летя прямиком на Селестию. Как пленителен миг последнего стука сердца, так и очарователен восходящий рассвет, окутавший холодные воды, которые подняли на поверхность хрупкое тело девушки, убаюкивающе качая по волнам. Труп выловили утром. Он запутался в сетях, выкинутых рыбаками для поимки крупной наживы. На место проишествия кинулись рыцари Ордо Фавониус, которые опознав тело, ужаснулись. Через несколько часов всему Мондштату стало известно о смерти их восходящей звезды. Джинн, упиваясь горем, вновь нашла укрытие в объятиях Лизы, в отличии от Розарии, осознавшей, что упустила то чувство навсегда.