Часть I.
Глава 2
— Ступайте в сад.
Позвоночник простреливало холодом, а неконтролируемая паника так и бежала под покровом кожи каждый раз, когда я слышала этот тон. Мать была женщиной, крепко державшей в своём кулаке все семейство, и если этот самый кулак начинал сжиматься от злости, плохо приходилось всем. Я все же любила ее, как любой ребёнок любит мать, но я
ненавиделаненавиделаненавидела. За кислый ком в горле, за патологическое ощущение, что мир рушился, стоило ей только вернуться в дурном настроении, за липкий страх сделать
все что угодно что-нибудь не так. Захлопывая двери своей спальни, я в сердцах шептала, что она отвратительная магглокровка, а затем терзала себя чувством вины. Не потому, что не хотела ее так назвать. Всем своим существом понимала: я вынужденно любила ее, потому что так должно, но на самом деле все внутри пылало ненавистью.
Она и впрямь была почти магглой, едва способной колдовать, Мерлин знает, каким чудом окончившей Ильверморни, и почти ненавидевшей волшебство. Лишь годами позже я поняла, что вся эта ненависть была ничем иным, как густым осадком обиды, мерзким коконом, в который она лицемерно прятала свою неспособность. Своё почти полное отсутствие талантов к чему-либо…
— Живо!
Мы с Мари вышли на задний двор, устроившись под раскидистым каштаном.
Она, конечно, не тряслась, не вслушивалась в пустоту, пытаясь сквозь мерный шелест листвы расслышать то, о чем спорили теперь в доме. Мари, конечно же, было неведомо то удушающее чувство беспомощности, и она, как ни в чем не бывало, вертела в руках карточку из шоколадной лягушки.
Я косилась на неё, в глубине души только и желая того же.
К Мари мои родители относились с благосклонной снисходительностью. Она, совсем не блиставшая ни послушностью
удобностью, ни скромностью, ни особым умением усваивать хоть какую бы то ни было информацию, за глаза считалась не самым удачным ребёнком (кажется, так считали родители не только мои, но и ее). Все то, что прощалось ей, не прощалось мне. За все то, что было ее достижением, я не удостоилась бы и короткой похвалы.
Все в ней мне казалось лучше. Даже имя. Хоть наши родители, будто сговорившись, назвали нас самыми что ни на есть
маггловскими банальными именами во всем мире, ее «Мари» могло быть цветочным «Мэри», страстным «Мария», нуарным «Мариам», пока мое «Анна» было выбрано будто специально для того, чтобы две «А» звучали особенно грозно в раскатистой ругани моей матери.
Порой
очень часто мне хотелось стать Мари. Безнадёжным, упущенным ребёнком, с мягкой матерью, участливым отцом, которые хоть и любили ее, но издалека, в девять десятых силы, ничего не ожидая и
Мерлин, ну конечно же отпуская в Шармбатон на весь учебный год. Моя наседка-мать видела мое отсутствие девять месяцев к ряду разве что в дурных снах…
Тем душным, сладким летом Мари стала особенно невыносима. Она окончила первый курс, повзрослела (не раз я наблюдала, как она
совершенно случайно роняла флакон женского зелья для этих дней), обзавелась баночкой «Простоблеска» и щедро предлагала мне попробовать на своих волосах, прекрасно зная, какую выволочку устроила бы моя мать.
Тем душным, сладким летом над нашими головами шумел пока ещё ничего не значивший каштан. Мне было одиннадцать, мой Лорд, и оставались считаные дни до вашего тяжёлого, скучающего, безразличного взгляда.
***
Тихая, мерная, правильная
что в пору повеситься жизнь в нашем поместье с того дня пошла рябью. Я все никак не могла ухватиться за ту нить, ведущую к разгадке, за тот ускользающий маячок, объяснивший бы, что
или кто могло бы вызвать в матери тот остервенелый, истеричный страх. Отец же выглядел как побитый пес, в глазах которого клубилась какая-то темная, крепнущая с каждым днём эмоция, будто собирался вцепиться, наконец, в ногу своего хозяина.
Отец… Был человеком совершенно ведомым,
никудышным, давным-давно упустившим из рук поводья. Он, быть может, это понимал, или ему нравилось, или не понимал, или,
что более вероятно, совсем не мог наскрести хоть горсточку мыслей на этот счёт. Отца я не любила,
Мерлин, может, дело всегда было только во мне?, не принимала, ненавидела то, что так похожа была на него внешне. Человеком он был абсолютно потерянным, почти жалким, я его почти жалела годами позже. Никогда я не знала, и так никогда и не узнала, откуда во мне взялось это вибрирующее, тошнотворное неприятие. Было ли дело в том, что бабушка
Бабушка, я так скучала по вам на дух его не переносила, и щедро подбрасывала моему детскому сознанию аргументы в пользу того же; было ли дело в том, что я видела, как мать им помыкала; было ли дело в том, что я ехидно пропускала все его слова мимо ушей, прекрасно зная, что последнее было за матерью…
Годами позже я жалела то ли его, то ли саму себя, за то, что так и не вышло мне обрести отца, за то, что вся его жизнь, должно быть, прошла тенью, за то, что даже не знала, был ли у нашей семьи хоть один шанс не только
казаться счастливой.
Быть может, ребёнок, строивший миры в моей голове, так никуда и не делся, быть может, он и вовсе всегда был демоном, застилающим мне разум своими играми, в которых у меня была одна роль: не любить всех вокруг. Быть может, я всегда была и остаюсь больной, и вся вина целиком и полностью лежит на каком-нибудь колдомедике, который вовремя это не увидел?
Мой Лорд, простите, но любовь к вам не выберет ни одна женщина в здравом уме, и миссис Лестрейндж
неужели ее призрак всегда будет между нами? — лучшее тому подтверждение.
Тем сладким, душным летом по ночам я слушала ругань, доносившуюся из столовой. Однажды меж извечно тогда отлетавших от стен материных «ОНИ» и «не позволю» послышалось почти рычащее «я так сказал» отца. Следом — треск стекла. Великий Мерлин, моя магглокровка-мать вышла из себя до той степени, при которой магия бьет окна. Я тихо закрыла дверь, с лихорадочным восторгом желая поскорее взглянуть на
тех, кто мог погрузить ее в такую густую пучину паники.
