Бей. Беги

Собственное тревожное внимание к чужим эмоциям раздражает. Это и правда признак какой-то извращенной привязанности. Рухнувший к чертям собачьим мост на переправе на Вадика в первую минуту производит поистине неизгладимое впечатление. Он даже обиженно затыкается, словно подозревая, что именно Олег подкосил тот самый мост – исключительно силой своей злодейской мысли. Это все должно быть немного смешно, учитывая, что они благополучно тащатся дальше без каких-либо потерь, но Олег ловит себя на том, что в который раз бросает косой взгляд на Вадика, пытаясь оценить его настроение. Это нехорошо. Это не должно его волновать. Вадик, впрочем, довольно быстро приходит в себя, сначала молча психует, потом ощутимо расслабляется, это заметно даже невооружённым взглядом по движению плеч, и минут за двадцать достигает обычного для себя благостного состояния. Уже тогда ловит очередной вороватый Олегов взгляд и спрашивает: – И как это работает? – Что? – Олег хотел бы вежливо съехать с темы, но им тащиться по бездорожью километров двадцать, жилья и более интересных собеседников в ближайшее время не предвидится, так что ясно, что так легко его никто не отпустит. – Твоё чутье. – А как работает чутье? – он пожимает плечами. – Я не знаю. Иногда мне просто что-то не нравится, а потом оказывается, что дело действительно дерьмо полное. – И что оно говорит обо мне? Олег отвлекается от созерцания собственных ботинок, чтобы окинуть Вадика оценивающим взглядом. – Безо всякого чутья – на тебе поперек всей картинки двухметровая голографическая надпись "ебучая проблема". – А на тебе "ебучий зануда", – парирует Вадик. – Нет, извини, "зануда, у которого не допросишься поебстись". ★ Сделав переход через мост, они добрались бы до лагеря как раз к темноте. Теперь, пойдя вкруговую, приходится останавливаться на ночлег и ставить палатку. Пока Олег раскладывает вещи, Вадик успевает натащить откуда-то сухих веток и развести костер. И завалиться на песок рядом с ним. – Не боишься каких-нибудь тварей на себя нацеплять? – Олег садится на корточки, заглядывая ему в лицо. – Самую крупную в округе уже подцепил. Неожиданный рывок за лодыжку и Олег вдруг обнаруживает себя тоже лежащим на песке. – Во сколько лет тебя профессионально начали учить драться, хороший мальчик? – по Вадику даже не скажешь, что он только что совершил какое-то физическое усилие. Он очень умиротворенно укладывает локоть под голову. – В пятнадцать, наверное. В секции бокса. В детстве отец научил немного... Этого хватало, чтоб отбиваться. Потом в детдоме просто не было возможности, мы или таскались на ту самодеятельность, которую организуют местные преподы, или сидели на жопе ровно. Ни у кого не было времени за руку водить нас всех по кружкам. Вот после четырнадцати стали отпускать самостоятельно... – Секция бокса – это несерьезно. Армия – это тоже несерьезно, предваряя твои возражения. У тебя две проблемы, ты техничный и медленный. – Почему "техничный" вдруг стало проблемой? – Предсказуемый. Очень правильный. Удар, удар на добивание, блок, как учебник читаешь. И сам читаешься как учебник. Никакой фантазии. Займись какой-нибудь херней с приставкой "без правил", иначе тебя здесь однажды закопают, если не ощутишь, что противника надо уложить любыми методами. – Ладно. А тебя где научили убивать людей прикладом? Вадик отворачивается от него, перевернувшись на спину. У него вздрагивают ресницы, длинные, но совсем светлые, поэтому не производящие особого впечатления. Вроде бы, он не злится, но что-то вспоминает или пытается сформулировать... мягче? От мысли, что для него пытаются смягчить какую-то историю, Олегу становится смешно. – Скучный вопрос. Когда кого-то убиваешь сам, особенно в первые разы – то кажется, что произошло нечто значимое и изменило тебя. А со стороны всë это скучные истории, как кто-то стрелял и выжил, а кто-то не успел и умер. Вот та светящаяся поебень в небе называется Южный Крест, между прочим, считается супер-красивым созвездием, – он поднимает руку и обводит пальцем кусок темного неба, осыпанный блестящими точками звёзд. – Его не увидишь, сидя на нашей любимой родине, поэтому можешь считать, что приехал сюда не только работать, но и посмотрел местные достопримечательности. Если проторчим тут часов до трёх утра, то можно увидеть звездный пояс Киль-Центавр-Крест. Но прицел винтовки – хуевая замена телескопу, поэтому, на самом деле нельзя, так что идем спать. – Я что-то не то спросил, или ты все-таки астроном, а не историк? – Все-таки историк. Но ты тоже не особо охотно делишься историями. Про детдом я сегодня вообще впервые слышу. – Не представляю, кому вообще может нравиться об этом рассказывать, – этого оправдания от него как будто уже и не требуют, разговор просто обрывается и приходится поднять себя с песка вслед за Вадиком. ★ Он понимает, что все случится сегодня, когда начинает раздеваться, стараясь не впилиться в натянутый над головой палаточный тент. Это уже не интуиция, а просто физическое чутье. Симпатия-антипатия, искрит или нет. По большому счету, он согласен, чтобы это произошло. Это не первый секс. Не особо значимый секс. Не такой секс, который может положить начало отношениям и за который нужно нести эмоциональную ответственность. – Я последний раз мылся вчера и в какой-то довольно грязной реке, – все-таки озвучивает он. – Ага. И питьевая вода у нас, кстати, набрана из той же реки. Чтобы ты не питал иллюзий. Разве что кипяченая. – Мы утром... – ...дотащимся до базы, где ты помоешься и красиво застелишь свою одинокую постель, а потом тебе на уши подсядет целый гарнизон мудаков, от которых даже в пустыне не спрячешься. Справедливо. Подушечка большого пальца обводит его бровь, словно разглаживая. Потом скулу. Что в них с Сережей одинаково, так это стремление совершенно бесстыдно нащупывать рычаги на уровне физических ощущений. С азартом, а не смущением. Олегу сложно это осознать, у него нет столько... смелости? Раскованности? Поэтому привычнее просто позволять себя исследовать. Его гладят по загривку, ерошат короткие, наверняка, колючие наощупь волосы, надавливают кончиками пальцев, отчего хочется выгнуться и по-собачьи глубоко и шумно вздохнуть. Тело создано не только для того, чтобы убивать. Ещё и для того, чтобы ему было приятно. Просто незамутненно приятно. От тепла, от прикосновений, от тяжести чужого тела. Иногда об этом забываешь, начиная считать себя хорошо отлаженной машиной. А потом является кто-то вот такой, и все катится в ад. – Будем целоваться или у нас с этим какие-нибудь психологические проблемы? – мягкий насмешливо-вкрадчивый тон Вадика словно нагло проглаживает ладонью вдоль хребта. Раздражающе, но возбуждает. Хочется взять его за ворот и встряхнуть, но футболку он уже благополучно снял, поэтому Олег обнимает его за талию и подтаскивает ближе к себе. – Вот это я понимаю, сексуальный напор. – Завались на пять минут. Почему-то Олег не боится. Ничего. Что его могут попрекнуть неопытностью или какими-то предпочтениями, или... Наверное, это оборотная стороны того отсутствия стыда, когда его продолжают настойчиво исследовать руками. Он интересен сам по себе, уже интересен, как бы ни отреагировал. Не нужно пытаться произвести впечатление. Поцелуй мягкий. Ему легко сдают инициативу. А сам он не любит соревнований в постели. Приходится приподняться на локте, чтобы стало удобнее, но Вадик вдруг отстраняет его, не давая продолжить. – Разденься. Не делай вид, что не жарко. И что мы не собираемся трахаться. Пока Олег избавляется от белья, он ковыряется в карманах рюкзака. – Если у тебя сейчас окажется с собой смазка на ебаном задании в ебаной пустыне, то я уже просто не буду знать, что и думать. – Милосердный Господь, да он умеет шутить во время секса. У меня нет смазки, у меня есть крем от ожогов. Мы же в ебаной пустыне, как ты тонко иронично подметил. Какой-то тюбик и правда находится. Олег не в курсе, какой. На него загар ложится быстро и ровно, без каких-либо проблем. Вот Серëжа... Вот Серёжа обычно половину лета ходил полуоблезшим и громко страдал, что не выйдет на улицу до самой зимы. Как-то раз в порыве совершенно нелепой нежности Олег мазал ему кремом обогоревший нос, старательно игнорируя прилагающуюся к нему скептично изогнутую бровь. Использовать крем как-то иначе тогда, впрочем, даже в голову не пришло. – Ну?.. Что вспомнилось? – Неважно. Старое. – Забей. Драматизм – это показуха. Заработаешь денег и заведешь себе красивую девочку без особых амбиций. – Почему без амбиций? – Потому что постоянно впрягаешься за чужие проблемы и умнее всего было бы трахать того, кто этих проблем создаёт по минимуму. – Например, тебя? – Например, девчонку, которая не зарабатывает серийными убийствами и видела их только в кино. Да не нервничай, ты сверху, раз уж я из-за тебя сегодня благополучно не сдох. Последняя реплика оказывается несколько обескураживающей. Не то чтоб Олег был против, просто ещё не успел продумать события хотя бы на два шага вперёд. – Продолжай сосаться, вдруг да чему-нибудь новому еще научишься, – Вадик ложится обратно, почти ткнувшись лицом в его лицо, и сам начинает новый поцелуй, отвлекая от того, что делает руками. Проще всего и правда подчиниться. У Вадика сухие потрескавшиеся губы, почти царапающее ощущение. И в противоположность мокрый-мокрый поцелуй, когда Олегу запрокидывают голову, вылизывая весь рот, кромку зубов, губы, практически трахая его без участия члена. Все просто восхитительно на уровне ощущений тела. И параноидально пугает на уровне эмоциональных ощущений. Непонятно, когда это успело произойти, но он успел привязаться. Ему стало не все равно. На потрескавшиеся губы, солнечные ожоги, на возможность случайно причинить боль, даже не боль, а просто дискомфорт. Все-таки технически он оказывается не сверху – Вадик тычком укладывает его на спину. Примеряется, можно ли опереться о чужое плечо или лучше поискать более устойчивую опору, в итоге решает, что можно. Олег старается не мешать, только придерживает собственный член у основания, позволяя на него насадиться. Движение медленное, долгое, выматывающее, заставляющее вспомнить, что секса не было уже черт знает, насколько давно. Олег тыльной стороной ладони вытирает влажный лоб, смахивая в сторону короткую, но все-таки липнущую к коже челку. – Неприятно. Каждый раз, – очень ровным тоном произносит Вадик. Он не двигается еще толком, только едва заметным движением подтягивает колено ближе к рёбрам Олега. И жмурится, закрыв глаза. "Неприятно" – не та характеристика, которую хочется услышать во время секса, но Олег не принимает на свой счёт, потому что это и правда явно не претензия лично к нему. Он неуверенно протягивает руку – нужно ли двигаться или замереть? – и гладит кончиками пальцев скулу. Вадик вдруг ухмыляется, не открывая глаз. Трется щекой о ладонь. Передергивает плечами, словно сбрасывая напряжение. И только тогда распахивает ресницы. – Ты забавный. Погнали. ★ Реплика о том, что по возвращению Олегу все подсядут на уши оказывается большим преувеличением. На самом деле, пообщаться все стремятся как раз с Вадиком. Внезапно появляется целый свободный день, чтобы отчитаться о работе, отмокнуть в душе, прочитать накопившиеся новости. Наедине с собой привычно и спокойно. Тем более, что не совсем наедине – народ ходит вокруг, то просто поболтать, то поболтать о насущном. Озарение случается в момент, когда он пытается нормально побриться перед зеркалом, а не над очередной лужей. Эта херня работает в обе стороны одинаково. Он без спешки добривается, давая себе возможность осознать новую мысль. Надевает чистую футболку, и только потом выходит во двор. Ранние сумерки уже легли на весь посёлок, но фигуры людей узнаваемы, нужную он выцепляет быстро. У Вадика в руке початая бутылка пива. Перед ним сидят двое парней, увлечённо слушая какой-то рассказ. Олег замирает в стороне, не собираясь прерывать, но Вадик, словно собака, взявшая след, ощущает его присутствие и моментально вскидывается. – Потом закончим, пацаны, – объявляет он, моментально теряя интерес к разговору. – Заказчик расплатился, – Олег не знает, с чего начать, и объявляет очевидное. – Ага, все уже видели, – Вадик ненавязчиво оттесняет его дальше от людей в неуютную душную темноту. – Вкусно пахнешь какой-то херней для душа. И выглядишь, как будто наконец потрахался. – Тебе обязательно всегда быть таким ублюдком? – У меня защитная реакция. Очень стрессовая работа. Твоя, наверное, поспокойнее? Голоса все еще раздаются поблизости, когда Вадик впечатывает его спиной в стену какого-то пустующего барака и лезет руками в штаны. – Ты охренел? Нас кто-нибудь увидит. – Увидит – вышибу зубы к херам. – Вадь. Притормози. – Чего тебе? – Вадик и правда останавливается. Не совсем. Тычется носом в ключицу, горячо и сосредоточенно сопит, мнëт ладонью член, очень благосклонно отзывающийся на эту возню. – А если ничего, то не мешай тебя трахать. Он опускается на колени, растегивает ширинку, пакостливо улыбаясь снизу вверх. Кидает взгляд в сторону, откуда доносятся голоса, намекая, что возможность спалиться все еще очень неиллюзорна. – Я понял... подумал сегодня, – Олег пытается подобрать слова. – Что твоя философия работает в обе стороны. – В каком смысле? С вынутым из штанов стоящим до боли членом философствовать довольно сложно, поэтому Олег не позволяет усугубить положение, и прочесывает ладонью челку Вадика, оттягивая его от себя. – В том смысле, что ты ведь тоже не мудак, который готов трахать всë, что движется. И получается, что я тоже прохожу твою... внутреннюю цензуру. Что-то неуловимо меняется в чужом лице. Пропадает равнодушная отстраненность от разговора, пропадает даже пошлая увлечённость готовящимся трахом. На пару секунд Олегу кажется, что Вадик поднимется и молча ударит его. Но тот только скалится в ответ, неожиданно холодно, и неприязненным движением выдирается из-под пальцев, хотя и не пытается отодвинуться. – Не пизди с человеком, который пытается тебе отсосать, ему ведь приходится отвечать ртом, и это очень мешает процессу. ★ – Олег, гоу постреляем? Все равно скидывать весь оставшийся боезапас, – Кирилл мелкий и плечистый, один из самых приличных бойцов в их группе. Замечателен в целом только тем, что никого попусту не изводит своим вниманием, и развлекается довольно самодостаточно. Ему можно легко отказать, он не обидится и свалит. Но занять себя все равно особенно нечем. – Пойдём. Погоди, я Вадика на два слова найду. – Он же уехал с парнями еще утром. Подорвались в пять утра, придурки. Не дали нормально доспать. – Куда? – пистолет в руках не вздрагивает. Это выучено до автоматизма. – Хер их знает. Получили деньги и умотали, заказ же выполнен. Может, у них уже новый контракт. А ты чего? – Ничего, – Олег возвращает на место тускло блестящий "вальтер", осторожно, беззвучно, и стягивает со стола автомат. У них тут почти оружейная выставка. Второй находится на другом конце. Они ощущаются в руках тяжело, и сразу раскоординированно, хотя еще даже не пытался навести прицел на цель. – Ты серьезно? Да я же типа просто по банкам пострелять предлагал... Ладно, как скажешь, – Кирилл послушно тащится вслед за ним. Было. Не было. Ничего не изменилось. Все еще песок, все еще автомат в руках, все еще "или бей, или беги", помоги себе сам, никто другой даже не собирается думать об этом. Есть грязная работа и те, кто за неё хорошо платит. И совершенно ничего личного.