Первая смена

— Ну всё. Всё, я сказал! — Семён рявкнул на близнецов Самойловых, чтобы они заткнулись. Оба пацана стали как будто ниже ростом, а один для верности даже, кажется, слегка присел. Происходило невероятное. Мальчуковая половина третьего отряда первый раз за смену почти в полном составе явилась в девчачью комнату на втором этаже, чтобы поиграть. Игра, конечно же, была не совсем обычной, игра была страшной. От этой игры попахивало запретным, чем-то волшебным, и она была про смерть. Как раз настало время после ужина, когда можно было либо посмотреть телик в вожатской, либо пошляться по территории лагеря и побездельничать. В распорядке дня на фанерной доске перед входом в столовку это обозначалось «свободным временем», а рядом был нарисован жёлтый хохочущий смайлик, напоминавший странным выражением мордочки полную луну. Вся отрядная мелюзга отправилась в вожатскую, смотреть мульты, здесь же собрался цвет отряда. Они все вместе, перемешавшись между собой, девчонки и пацаны, сидели на полу, между двухъярусными полками кроватей. Вернее, только усаживались. Девочки хихикали и одёргивали мальчишек, те стреляли глазами по сторонам, но вели себя в основном прилично. Почти у всех были содраны коленки, торчащие острыми углами из синеньких юбочек в складку, из-под шорт и даже из-под одной кровати. — Куда ты полез? Не хапай мой чемодан, слышь? — это Нинка-Пискля уже лупила по дёргающимся и тощим, как будто зажаренным на солнце чьим-то лодыжкам, которые пытались в ответ некрасиво отлягаться. — Да отстань ты, Пискляха сопливая! — лодыжки задёргались ещё сильнее, и из-под кровати вынырнул Лёха Присёлкин, тут же попытавшись пнуть Нинку и одновременно обирая руками с лица приставшую паутину и пыль. — Мы на этом месте дырку в потолке вертели к вам, хотел глянуть, палец пройдёт или нет. — Ка-акую дырку? — Нинка задохнулась одновременно от восторга и возмущения, вытаращив глаза и, звонко взвизгнув, зажала пальцами рот. — Девочки, нет, ну вы слышали?! Нет, ну я не могу-у! Они дырку под моей кроватью провертели, чтобы… — Так, всё! — Семён уже рычал на Нинку, одновременно толкая довольного произведённым эффектом Присёлкина под рёбра. — Все тут заткнулись, быстро! Пискля, захлопни паяльник! Что, хотите, чтобы Метла прибежала? Или Цуля припёрлась на ваши вопли? Метла, вообще-то, была их отрядной вожаткой, и она считалась нормальной, а девочки — так те вообще её обожали. А вот Цуля — была старважкой, то есть старшей вожатой — и её не любил никто, а многие даже боялись, включая директора лагеря. Нинка-Пискля снова задохнулась, опять закрыв рот руками и закатив глаза, всё ещё переживая упоительный восторг и справедливое возмущение от покушения на свою кровать, но прекратила показательные всхлипы и просто хлопнула Лёху по башке. — Катька, давай, начинай, — Семён на всякий случай вывернул руку за спину одному из близнецов Самойловых, которые тоже были не прочь получить от Пискли толику внимания. Катька нервно облизнула губы и подёргала себя за кончик длинной русой косички, засунув одну руку за спину. Она часто так делала, когда волновалась или чувствовала себя «не в своей тарелке». А сейчас она не просто волновалась — кажется, наступал её звёздный час! В комнате было душно, открытое окно не спасало, и в косых лучах закатного солнца было видно, как над бритыми одинаковыми головами братьев Самойловых кружат золотистые пылинки. Пахло сосной и старыми тапками, немного пылью и дешёвыми девчоночьими духами; с улицы доносились крики стрижей. — Ну, всем нужно сесть в круг, только в длинный такой, и выбрать того, кто не станет смеяться, — Катька поёрзала, усаживаясь поудобнее и чувствуя, как от волнения по спине сбегает струйка пота. — Лучше девочку, конечно. С мальчиками мы ни разу не пробовали. Семён слушал её внимательно. Щурясь и как бы прикидывая, не врёт ли она. Но Катька прекрасно понимала, что его зацепило. Да и кого бы не зацепило? Она точно знала, у мальчишек таких игр не бывает, да у них вообще ничего не бывает таинственного и страшного, кроме как болтаться целый день по лагерю, пытаться вылезти за забор и всеми силами отлынивать от всяких отрядных дел и вожаткиных заданий. А вообще, Катька была ботаником у себя дома. Это здесь, в лагере, где её никто не знал, она почему-то стала считаться своей и даже так себе, нормальной девчонкой, а не белой вороной, как в классе. И даже этот Семён — вон как на неё пялится и даёт оплеухи своим дружкам, чтобы они не мешали ей, Катьке, излагать тему. Она снова подёргала кончик косы сзади, вздохнула и, глядя только на Семёна, медленно сказала: — И вообще, в эту игру играют обычно только девочки, а кто заржёт — то всё, ничего не получится. И даже может кое-что плохое случиться, ясно? — Так, рибзо, кто заржёт — во, — Семён вытянул к носу Лёхи кулак, переставляя его то к одному, то к другому носу своих соседей, — поняли?! Не ржать! — А можно я, я лягу?! — Нинка, всплеснув руками, подпрыгнула на месте, тут же спохватившись и старательно натянув на коленки юбку. — Я не буду смеяться, вот честное слово, не буду! — Лучше, давай, ты ложись, — Семён ткнул пальцем в сторону Катьки, — ты же всё знаешь. Катя подняла брови и снисходительно улыбнулась, ощутив вдруг совершенно неожиданно, что это бывает приятно, когда вот так отдают приказания. Тем более, самый старший мальчик в отряде с юношеским разрядом в боксе. — Да что она-то? — Нинка взвилась вверх. — Ты, Катя, вообще-то, и так оборзела. Захапала себе ту брошечку на линейке, а теперь ещё… — Эту брошечку я первая подняла, — Катя прижала ладошкой к груди потемневшую от времени булавку с зелёненьким мутным камушком, на всякий случай подавшись назад, подальше от задиристой Нинки. На белой трикотажной Катькиной футболке тёмный металл старомодного украшения выглядел неуместно. Но зато — это же была настоящая драгоценность! Найденная у лагерного бассейна сразу после линейки. В этом бассейне с чистой, прозрачной водой никто не купался, было запрещено, а на его дне под толщей воды переливалась и мерцала классная мозаика: лубочная русалка игриво изгибала хвост и распускала по дну длинные рыжие кудри. — Слышен денег лёгкий шелест, это лох идёт на нерест! — прострочил Лёха Присёлкин в адрес вдвойне обойдённой Пискли, ловко увернувшись от тычка Семёна и тут же словив от Нинки звонкую затрещину по спине. — Нет, со мной не получится, я не буду ложиться, — Катя мотнула головой. — Я же всё знаю, все слова и что делать, я буду ведущая. Может, ты, Вера, ляжешь? Вера, спокойная девочка с белыми волосами и такими же бровями, пожала плечами. — Да я могу, пожалуйста. — И я, я могу! — Я, я давайте лягу! Ой, я так хочу-у! — это всё были две другие девчонки, но они уже пробовали, и в самый неподходящий момент пару раз всё портили, заходясь в смешливой истерике на самом интересном месте. — Всё, пускай Верка ложится! — это гаркнул Лёха, и Катька сразу поняла, что это он неспроста, это такой закос под Семёна. Вера, неторопливо встав, одёрнула шорты и села посередине, а все зашевелились, отползая в стороны и жадно следя за нею глазами. — Да она толстая, ничё не получится, — это брякнул один из близнецов. Вера, не обращая внимания на затихающую возню, припала на бок и локоть, потом легла на спину и вытянула смуглые руки вдоль худого, совсем не толстого тела. Но напоследок всё же зыркнула на одного из Самойловых из-под белых ресниц. Она вся была смуглая, а волосы, брови и даже ресницы — почти белые. Клетчатое лагерное одеяло постелили заранее, чтобы не пришлось лежать на дощатом облезлом полу. — Стойте! Там Веник гребёт! — это сообщил вертлявый Лёха Присёлкин, высунув голову в окно. — Да он с аккордеоном, на площадку, репетировать, — Нинка сказала это снисходительно, подтвердив своё мнение пренебрежительным хмыканьем. Все знали, что Веник, Владислав Игоревич, ухлёстывает за красавицей Метлой, Светланой Александровной, и поэтому на Веника смотрели свысока и подтрунивали над ним. Ничего так не подтачивает авторитет, как демонстрация личных симпатий перед жадным до таких секретов детским коллективом. К тому же, Метла была своя, их вожатка, а длинноволосый и тощий студент — музыкант, по мнению третьего отряда, их Светлане Александровне и в подмётки не годился. Но, тем не менее, за хроникой Вениковых ухаживаний жадно следили и передавали друг другу сводки последних новостей. Например, в столовой, сегодня на завтраке, Веник назвал их вожатку «княгиней», передавая ей манную кашу. — А вообще, нужно было в часовню пойти и там заниматься! — вдруг выпалил один из Самойловых и все повернулись к нему, даже Семён. — Зы, там даже днём страшно и из подвала таким холодом тянет, аж до мурашей! — Ага, и воняет там, — Нинка поморщилась и снова выглянула на улицу. — С чего ты взял, что это прямо часовня? Это ж дом господский, а никакая не часовня. — Оттуда ещё, местные говорят, баринова дочка в речку сиганула — и утопла, — Лёха Присёлкин с видом знатока, специально не глядя ни на кого из девчонок, повернулся к Семёну. — Прикинь, там, говорят, до сих пор в подвале привидение этой дочки живёт, она ж утопленница! — И чо? — Семён недоверчиво хмыкнул. — Как она в речку-то бросилась? Там от развалюхи до речки вприпрыжку бежать метров пяцот, а то и больше! — Больше, — авторитетно кивнул Лёха. — Но раньше речка ближе текла, а дом барский как раз на самом берегу, над обрывом стоял. Её красные вроде как расстрелять хотели, она ж того, буржуйка была, а она — утопла. — Да, да, мне девчонки с первого отряда рассказывали, — азартно подхватила Нинка и наклонилась вперёд. — Ой, девочки, вот это ужас! Я не могу-у! — она тут же юркнула своей острой мордочкой в окошко, как будто оттуда, сквозь лес, можно было увидеть развалины старого барского дома. — Ну вот, Веник на площадку со своей гармошкой попёрся. — Я ж говорю, — снова загудел Самойлов, вдохновлённый общим вниманием. — Пошли туда, в развалюху! Во класс будет!  — И где ты там ляжешь, в тех развалинах? Там внутри кусты растут, а если Метла или Цуля поймают за территорией, то всё. Аля-улю, отправят домой, — Нинка явно приревновала к такому интересу, идея же была не её. — Так, всё, молчите все! — Катя уже сидела в головах у Веры и подняла вверх руки, согнутые в локтях. — Все делаем вот так, — она сделала пальцы «козой», вытянув указательный и средний. — И главное, никому не смеяться, поняли? Ещё бы свечку зажечь, но… Она запнулась, глянув на Лёху, который потихоньку, не меняя серьёзного выражения лица, пытался одной рукой связать вместе распущенные шнурки на кедах Нины. — Так… Присёлкин, ты… — А чё? — тот убрал руку от Нинкиных кед и тоже поднял руки вверх, как Катя и все остальные. — Я ничё, у меня там зачесалось. Катя удовлетворённо обвела глазами всех сидящих вокруг лежащей на полу Веры. Все ребята были явно на подъёме, в предвкушении и в ожидании того, что сейчас произойдёт, и ей это всё очень нравилось. — Ну, повторяйте каждый, по очереди, за мной, по кругу, — она вздохнула и, наслаждаясь всеобщим вниманием, волнуясь и немного даже чего-то боясь, подсунула два пальца каждой руки под голову лежащей Веры. Все остальные повторили за ней, каждый со своего места касаясь лежащей девочки. В окне уже не было видно солнца, оно окончательно скрылось за высокими соснами, обступающими домик, и даже повеяло прохладой. А Вера закрыла глаза, и лежала очень хорошо, не двигаясь и даже стараясь очень тихо дышать. Тогда Катя повернулась к соседу слева и отчётливо, не очень громко сказала: — Панночка помэрла. Будем её хоронить?