Первая смена

— Княгиня, ну постойте, куда же вы так быстро? — Владик смеялся, размахивая полотенцем и поспевая за Светланой, которая почти бежала впереди него по пологому лесному склону, к реке. Был июнь, необычно жаркий и душный, первая смена — в самом разгаре, и сейчас, после ужина, почти в сумерках, был тот самый момент, когда можно было искупаться и смыть с себя хотя бы часть дневной усталости и вечного лагерного недосыпа. В лагере, вообще-то, был свой бассейн, но из медпункта так и не дали разрешения в нём никому купаться, мотивируя это наличием в кристально-чистой воде некоей опасной кишечной палочки. Целый день вожатые почти не встречались, каждый крутился со своим отрядом ведомственного лагеря «Подводник», и было не до свиданий. Шли девяностые, везде нарастало хроническое недофинансирование всего и вся, половина корпусов стояли законсервированными, денег у головного управления на них не нашлось. Всё держалось на энтузиазме и неизменной строгости вездесущей Цули, Цупровой Брониславы Семёновны, по слухам, в миру — отставной майорши из органов. Да и вообще, поговаривали, что именно благодаря хорошим связям Брониславы Семёновны дела у «Подводника» не так уж и плохи по сравнению с другими подобными лагерями, которые вообще в этот сезон не открылись. Сосны, кряжистые и причудливо изогнутые на склоне, издавали к вечеру приятный смолистый запах, и если не вглядываться в очертания противоположного берега, могло показаться, что это всё — Крым, к примеру, или даже Греция. Места тут были малопосещаемые, почти заповедные. Кроме редких набегов хулиганистых местных из ближайшей деревни, больше никто тут не бывал. Света легко и грациозно скользила впереди, в её руке полоскался на тёплом ветру и струился вслед серебристо — зеленый шёлковый платок, бликуя и переливаясь на солнце. Нескошенные июньские травы волновались, и даже две бабочки нежно-голубого цвета вспорхнули и закружились в воздухе. — О, да тут никого нет, мы одни с вами, Ладислав! — Светлана ещё с самого утра подхватила игру и теперь величала его Ладиславом, на польский манер. — Что, как сегодня водичка? Луна, смотри, уже луну видно! — над краем леса, откуда они вышли, уже вставала ранняя луна, а высокий берег ещё дальше, где заканчивался лес, венчали остатки старого полуобвалившегося строения. — Луна уже покинула утёсы, прозрачным море золотом полно, — Владик, остановившись на песке, размахивал полотенцем, декламируя Гумилёва. — Узнаёте слова, княгиня? — А как же, — Светлана сбросила с ног сандалии, и выхватив у любителя поэзии полотенце, встряхнула его и бросила на песок. — Знакомая песенка. Присаживайтесь, не стесняйтесь! Она сама опрокинулась вниз, почти упав, встряхнув и подкинув руками рассыпавшиеся из высокого хвоста волосы. — Ох, как же кожа на башке от этих хвостов болит, кто бы знал, — Светлана, морщась, массировала голову пальцами, уже лёжа. — Мне вас не понять, княгиня, но вы чудо как хороши в любом обличье, — завалившись рядом на бок и подперев голову рукой, Владик оглядывал её, счастливо щурясь, и, подражая, тоже тряс не особо длинными волосами. — А что, сегодня опять будем прятаться от Цули, да? Снова врозь по углам? — Как обычно, Владик, как обычно. Ох-х, — Света раскинула руки и замерла, закрыв глаза, — вот так бы лежала здесь и лежала, и никаких тебе спиногрызов с Цулями, и подъёмов с физкультминутками… — Вот и я о том же, — промурлыкал Владик, закусывая травинку и медленно расстёгивая пуговицы на своей рубашке. А на Свете был лёгкий сарафанчик с завязками на плечах, кокетливыми бантиками. — А, может, плюнем на всех, да и заночуем прямо здесь, у воды? А, Свет? Сегодня же нет планёрки? — Зато спиногрызы есть, и что-то они там затеяли, — она пробормотала это, не открывая глаз, и коротко вздохнула. — Служба, Владик, служба… Горн зовёт. Владислав, щурясь как довольный кот, скользил взглядом по льняному короткому сарафанчику девушки, по её казавшимся отсюда бесконечно длинными, на удивление светлым ногам — Света не любила загорать и вообще, торчать на солнце, это он уже понял. Вся территория лагеря «Подводник» была осенена ажурной сосновой тенью, а там, где заканчивался лес — начинались пустынные, полого спускающиеся к реке холмистые поля. Кроме остатков старой барской не то усадьбы, не то часовни, поблизости ничего не было. Каждый вечер после купания Владислав провожал Свету именно туда, к этим развалинам, и каждый из них возвращался в свой домик и к своим отрядам сам по себе. Конечно, его, как мужчину, это не могло не напрягать, но Светлана настаивала именно на такой конспирации. Цуля, старшая вожатая, якобы была против романов внутри вожатского коллектива, да и Владик не раз замечал, как старважка косит в его сторону. Но куда ей до таинственной красотки Светланы Александровны, да и по возрасту она заманчивей и приятней строгого и излишне въедливого начальства…. — Эх, Света, Света, вот так и пройдёт первая смена, а потом и вся жизнь, — бормотал он, опрокинувшись назад и наблюдая, как она медленно встаёт и небрежно дёргает за бретельки сарафанчика. — Ведь сейчас такое время, к чертям вся эта коммуниздия навернулась — и всё теперь будет рок-ен-ролл! И будем мы вспоминать, как… — Владик поперхнулся, потому что сарафан с лёгким шуршанием ссыпался вниз, оставляя Свету полностью обнажённой. Она стояла спиной к нему, согнув одну ногу и сладко, картинно потягиваясь, чуть шевеля головой. Каштановые волосы, струясь вниз, всё ниже по спине, змеились и поблёскивали в последних лучах заходящего солнца. Это было красиво. Не оглядываясь, она легко побежала к воде, врезалась, поднимая тучу брызг, в золотое отражение неба — и нырнула. Владислав вскочил и, трясясь и прыгая на одной ноге, стал стаскивать с себя джинсы; они нехотя сползали с потного тела, хотя спешка не прибавляла скорости, а совсем наоборот. Пока он сражался со своей одеждой, солнце уже почти село за плотную полосу туч тёмно-красного на самом горизонте, и когда он трусцой подбежал к кромке воды, Светы нигде не было видно. Вообще, плавала-то она очень хорошо, и всегда в купальнике, но сейчас — полезла в воду голой и… И — утонула? Владик всё ещё учащённо дышал, переминаясь с ноги на ногу и вглядываясь в рябящую поверхность речной воды. На том берегу зубчатой полосой темнел сосновый лес; только что спрятавшееся солнце всё ещё зажигало оранжевым цветом и воду, и небо, даже сам воздух был пронизан этим свечением — но Светы нигде не было видно. Всё ещё не осознавая, не имея возможности принять неизбежное, Владислав зацепился взглядом за мелькание в закатном золотом воздухе иссия-чёрных речных стрекоз. Отливая голубым перламутром, как на платочке Светланы, они то зависали неподвижно над острыми камышами, то неровными зигзагами стремились к берегу, к кромке воды, на мгновение замирая — и снова продолжая своё броуновское движение. Как кусочки ожившей тьмы, как неотвратимо наступающая ночь. Опомнившись, он бросился вперёд, в отрезвляющий холод реки, смутно соображая, что прошло уже минут пять, и что за такое время человек должен либо всплыть, либо… И тут он увидел её. Вернее, не саму Свету, а только половину, нет — скорее треть её головы. Она смотрела на него, прячась у камышей, как раз оттуда, где начиналась глубина. Смотрели её глаза, больше ничего не было. Вернее, были волосы, облепившие макушку, плавающие вокруг её глаз и лба, по поверхности воды — но больше ничего не было видно. Даже ноздрей. И она резко встала, не отрывая от Владислава взгляда и не шевелясь. Поднялась во весь рост — и просто смотрела на него, не говоря ни слова, и с неё стекала вода, оставляя на белом, невозможно белом теле бисерные звёздочки капелек. Кажется, Владик попятился назад, а она пошла к нему сквозь воду, и он свалился куда-то, на неожиданно твёрдый, горячий песок, так и не попав сильно вспотевшей спиной на расстеленное полотенце. — Панночка помэрла, — пробормотала Светлана, почти падая на него и хлестнув ледяными, мокрыми волосами, с которых струилась вода на его лицо, напряжённую шею и грудь. — Панночка помэрла, будем её хороныти? — её голова резко наклонилась набок, и Света глянула на него как птица — сбоку, вдруг неуловимо быстро сморгнув одним глазом. Именно сморгнув, а не подмигнув. С таким застывшим лицом не подмигивают. — Света, Света, ты чего? — пробормотал Владислав, стараясь выкрутиться, выползти из-под неё; но ледяные, твёрдые руки уже шарили по его груди, тянулись к его шее и лицу. — Панночка, панночка, панночка наша помэрла, — она бормотала своё, наклоняясь всё ниже и ниже, и уже ощущалось её холодное дыхание, как будто из морозилки, в жаркий летний вечер, когда ищешь там мороженое, шаря помертвевшей от невыносимого холода рукой — а его всё нет и нет. — Расстреляли нашу панночку, к чертям шуганули, ведьму патлатую, анчутку безпятошную! — она вдруг откинула голову назад, отлетели мокрые космы, снова хлестнув наискось по лицу застывшего распластанного Владислава. — А в воде-то уже не панночка плывёт, в воде щекочиха-шутовка плавится, хоть стреляй, хоть не стреляй — ей-то уже всё едино. Хожено — плавлено — по этапу отправлено, стреляно — да в воды беспамятные брошено, словом холодным, могильным тронуто! На русальей неделе сердечко девичье из груди живой не зазря вынуто! В траву, в траву нескошенную бросай его, запалошное — живое, завалящее, сыро-ое, — она несла эту чушь скороговоркой, наклоняясь всё ниже и ниже. Наседая сверху, заслоняя небо и отнимая сам воздух, руками стискивая ему шею и всей тяжестью придавливая грудь, не давая вздохнуть. В голове Владислава гулко ухало, кровь стучала в висках, а от удара пекло затылок. Поперхнувшись, он начал было бормотать что-то из молитвенно-церковного, но Света звонко, как-то картонно расхохоталась и, пав сверху как коршун — вцепилась в его губы. Уже как в тумане он смутно слышал, как что-то загудело и заурчало совсем рядом, а потом — Света, или то, что совсем недавно было ею, метнулось вбок, как неуклюжая, хищная птица; только мелькнул платочек, и в его глаза сверху снова засветило яркое закатное небо. С трудом поднявшись на локтях, Владислав, растирая по лицу песок и речную воду, огляделся. Несколько парней-переростков ржали над ним, слезая с мотоцикла с прицепленной люлькой и показывали на него пальцами. Это были местные, и он обрадовался им, как никому в этом мире.