Первая смена

Часы в холле центрального корпуса пробили полночь. Светлана смотрела на Цулю, всё так же сидя в казённом кресле, закинув нога на ногу. Кресло было неудобным, но сидела вожатая третьего отряда в нём так, как будто это был шезлонг неплохого отеля, где-нибудь у моря. Даже в её растрепанной причёске ощущался некий шарм, в духе последних модных тенденций. Пахло речной тиной и несвежими улитками. Она теребила пальцами левой руки шёлковый платочек, тот самый, который принесла на пляж с Владиславом. — И всё же я закурю, потерпи уж, — пробормотала Бронислава Семёновна, не глядя на Светлану и глубоко затягиваясь. — Ну-ну, мать, покури. Тебе это уже не навредит, — Светлана усмехалась, протягивая платок сквозь пальцы и разглядывая стоящую женщину. — Какая я тебе мать?! Что, что ты… Да как ты… Как ты смеешь, как? — неожиданно с Цули спало показное, ведомственное спокойствие, она закашлялась от дыма и ринулась к сидящей девушке, как бы желая отвесить той пощёчину — но вдруг замерла, сразу обессилев и даже слегка обвиснув. — Не смей произносить это слово! Не сметь! — У себя, там вон, — усмехаясь, Света неопределённо махнула рукой и заодно платочком, — там, в органах командуй. А со мной не смей язык распускать, понятно? — Что, что ты сделала с собой, а? Ты на себя посмотри, посмотри, вон! — Цуля тыкала рукой с сигаретой в сторону трюмо, на облупленной полировке которого красовался в пол-литровой банке букет увядших ромашек с пожелтевшей фотокарточкой Дзержинского в рамочке. — Как ты посмела так распуститься, а? И это только первая смена началась! Этот Владислав, ты что, ты его хотела… — Да не хотела я ничего, кроме как в шпили-вили с ним поиграть. Не хотела, успокойся уже. Я имею право на личную жизнь, между прочим! — Светлана поморщилась, видимо, вспоминать инцидент на пляже и ей было не очень приятно. — Там, в реке, там с водой сегодня что-то не то. Опять комбинат в реку слил отходы какие-то… — она шмыгнула носом и исподлобья хмуро глянула на Брониславу Семёновну. — Забой, у них, видать, сегодня. Кровь свиная, какие-то гормоны в ней, чёрти-чем эту скотину кормят, а потом тут расхлёбывай… — Боже мой, боже мой… Он же в милицию звонить хотел, из вожатской! Как, как я всё это расскажу Фёдору, как?! — Бронислава Семёновна глубоко затянулась в последний раз и метким броском отправила бычок прямиком в открытое окно. — Есть же бассейн, прекрасный лагерный бассейн с чистейшей, отфильтрованной водой, чем он тебе не хорош? Что ты в эту реку вечно лезешь? Ты подумала о Фёдоре, о внуке своём, а? Ему этот весь проклятый лагерь — как кость поперёк горла, у него сейчас там, в Москве, и так положение шаткое! Всё же на ниточке висит, всё же рушится, ещё и этот проклятый путч… — Ну да, ну да, расскажи-ка мне, как там бедненький Федечка на генеральской даче в Перхушково булки мнёт! — Света зло хохотнула, сразу воспряв, вытянувшись в кресле и даже тряхнув волосами. — Сама в этой луже химической плавай, а мне эта дрянь с хлоркой не по жабрам! — Этот твой Владислав, он же невменяемый! Ты же окрутила этого никчёмного музыкантишку, да он… Он же совсем мальчишка! Внуки, правнуки, а всё туда… — На себя вон, в своё зеркало посмотри, — Светлана вытянула вперёд, в направлении трюмо и ромашек, грязную, но тонкую и красивую ногу — и покрутила изящной ступнёй, с которой посыпался присохший песок. — Ты, мать, не гоношись со своим Федечкой, прихлопнитесь оба. Зря он, что ли тебе звание и пенсию комитетскую на лоне природы подогнал? Отмажетесь, не впервой! — Мне, мне пенсию?! Да ты же… Это же тебе, тебе невозможно находиться в нормальном, культурном обществе! Да где бы мы с тобой были, если бы не этот несчастный лагерь? В развалинах вон тех, где эти проклятые пионеры нужду справляют? А у Фёдора, у него гипертрофия желудочковая! Он уже предынфарктное перенёс, у него язва! Язва, ты слышишь? Он… он же че-ло-век, — последние слова Бронислава Сергеевна поизнесла по слогам свистящим шёпотом, глядя на рассматривающую свои ногти Светлану умоляюще, почти со слезами. Эта строгая, гордая женщина явно страдала, была на грани, но Света не смотрела на неё. — Хм, человек, говоришь? Ну, а я вот, не человек, как видишь. Да и ты, Бронька, так себе человечишко-то, не вынесла ты человеческой-то жизни. Мы с тобой — одного поля ягодки теперича. Пусть, пусть Федька-то похлопочет, за бабку-то свою, за то, что у него жизнь вот такая, человеческая, с генеральской дачкой, с продуктовыми кремлёвскими наборами, с водителем личным. Не зря же его мамашка с тридцатых годов при чекистах с младых ногтей прикармливалась, — она вдруг встала, бесстыдно потянувшись всем своим гибким, не очень чистым телом и тут же ловко обвязала платок вокруг узких бёдер. — Вы же оба, что ты, что он — выбирали, какую вам жизнь прожить, а я — я не выбирала. За меня эти твои, «товарищи» выбрали. Как там? Красный террор у них это называлось, да? Так что ничего, пускай, пускай Феденька теперь похлопочет. А это ещё что? Светлана привстала и уставилась в раскрытое окно, откуда доносились соловьиные трели и пахло влажной хвоей. Цуля, вмиг присев от неожиданности, уставилась туда же. — Это… Это кто там? В темноте, между соснами, в слабом свете луны, от дерева к дереву, крадучись, передвигалось несколько скрюченных фигурок. — Мои, с третьего, что б их… — Светлана одобрительно усмехнулась. — В другой отряд пастой мазать крадутся. Своих девчонок, значит, не хотят, — она кивнула Брониславе, падая обратно в кресло. — О как, поняла? Орлы! Бронислава упрямо мотнула головой, как бы не собираясь одобрять ночные безобразия третьего отряда. — Вот и разберись с ними с утра! Совсем детей распустила! Они у тебя там этих, духов вызывают, — она не желала менять тему разговора, выхватила вторую сигарету и нервно закурила трясущимися руками. — Как ты смеешь, ну как? Да, я всегда хотела быть похожей на тебя, но ты же не дала мне такой возможности, ты же дождалась, пока я совсем состарюсь, и только тогда пустила меня в свой мир, в это существование, о котором я ничего, в сущности, не… — Пока ты жизнь успела какую-никакую прожить, дура! — Светлана гаркнула это громко, тут же выхватив сигарету из тонких губ Брониславы Семёновны и, замахнувшись, выкинула её в окошко. — Человеческую жизнь! А меня-то отправили — сама знаешь куда, и никто! Никто не спрашивал, хочу я или нет! Я из-за тебя в эмиграцию не успела, мелкая ты была, не пережила бы! А меня к стенке — и всё! И концы в воду. В эту самую реку! — Она метнулась в сторону и распахнула шкаф Цули. — А ты потом, после своего приюта, на их сторону перебежала! Пионерка чёртова! Карьеристка! Подстилка чекистская! Предательница, приспособленка, большевичка ты липовая! Где тут у тебя банный халат был? Не обращая внимания на бесцеремонно роющуюся в шкафу Светлану, Бронислава Семёновна тяжело осела в единственное опустевшее кресло. — Ах, если это всё дойдёт до Федечки, я не перенесу, не переживу, я… — Цуля вскинулась вверх и жалобно застрочила: — У него же, дети! Дети в этом году будут в МГИМО поступать, ты понимаешь? Утишься, я тебя прошу, утишься, за ради… За ради всего свя… — Это ты мне тут за всё святое поминать будешь? — выдернув наконец-то из вороха тряпок огромный полосато-зелёный махровый халат, Светлана ловко накинула его на себя, вздев руки и махнув просторными рукавами. — Иди ты со своим Федькой и всем его… номенклатурным семейством! Всё, кончилось его время, этих стукачей, вертухаев и красных блядей! — Света разошлась не на шутку, она орала на сидящую Цулю, а та смотрела на неё снизу, прикрыв рот дрожащими руками. — Что, страшно стало, да? Вот так вам и надо! Знала я, знала, что эти твои товарищи долго не продержатся! И ста лет не пройдёт! Скурвятся! Зажрутся! Проедят всё, что понахватали, что на крови чужой себе понастроили! — она вдруг схватила с трюмо банку с понурыми ромашками и гакнула ею об дощатый пол; сразу ещё сильнее запахло тухлыми улитками. — Вот тебе вся ваша диктатура пролетариата! Вот тебе весь этот ваш гавёный Интернационал, этот социализм тоталитарный с плановой экономикой! Красный террор с чёрными воронками! Просрали, всё просрали — и эС-Сэ-Сэ-Р, КГБ своё туда же — всё спустили! Бронислава Семёновна уже рыдала, сотрясаясь всем своим худеньким телом, и только полушёпотом приговаривала: — Мама, мамочка… Не надо, не надо, мамочка… — Про маму вспомнила, да?! — Светлана махнула руками в широких рукавах мешковатого халата, как дикая, злая и растрёпанная птица. — А мама, чтобы тебя, соплячку, в живых сохранить, по этапу пошла! Знаешь, куда деток-то бывших князей да надворных советников отправляли, а? Меня, мать-то твою, всем эскадроном, а потом — вон в ту речку вниз головой… Она вдруг замолчала, на пару мгновений отвернувшись и мелко-мелко задрожав всем телом. Потом встряхнулась, резко выдохнула и молча уставилась на всё ещё рыдающую Брониславу Семёновну. Эта немолодая, не очень симпатичная женщина всё никак не могла успокоиться, и было понятно, что ей было очень страшно. Не за себя, а за сына и внуков, живших в далёкой Москве, сотрясаемой переворотами и сменами социально-экономических формаций. — Перестань, — косо глянув на неё, Светлана подошла к окну и выглянула наружу. — Ну, хорош уже, хорош… Перестань, Броня. Ну, Святки сейчас зелёные*, время такое, да ещё — вон, — она кивнула головой в темноту, — полнолуние. И кровяка эта поросячья в реке… — рыдания сзади не прекращались. — Да перестань ты, ну, в самом деле… Она вздохнула и медленно подошла к всё ещё всхлипывающей Цуле. — Поговорю я завтра с Владиком, поговорю, успокойся, — Светлана склонила голову набок и развела в стороны руки, тут же бессильно их уронив. — Ну, всё сегодня сложилось неудачно: с утра я брошку нашу, семейную ещё, на линейке посеяла. Ты же знаешь, я на открытом солнце — сама не своя, жабры сохнут, лет-то уже много, да и годовщина, как притопили меня, как раз сегодня… а эти бестолочи её, мою брошечку, нашли, и давай к вечеру, на самый канун Зелёных Святок, русалок звать. Да придумали-то как ловко, черти! — она подсела на деревянную ручку кресла к Цуле и приобняла за плечи, слегка тряхнув. — Нет, Бронь, ну ты послушай: панночка, говорят, померла! Панночка, значит! А, ну ты поняла, да? — Светлана тихо и мелодично засмеялась, на секунду прижавшись щекой к голове Брониславы Семёновны. — Будем, значит, её хоронить? — тут она насупилась, скорчила рожицу и пробасила, подняв скрюченные пальцы вверх и потрясая руками: — Не-ет, пусть её черти хороню-уть! У-у-у! Ну как в воду глядели, паршивцы! Бронислава Семёновна уже смеялась сквозь слёзы, они обе, обнявшись и взявшись за руки, сидели рядышком. И если бы не растерзанные ромашки в осколках на полу — можно было бы подумать, что это две подружки. Только одна совсем молоденькая, с длинными русыми волосами, а вторая — приятная, но очень усталая женщина лет за сорок. — Ну, подумаешь, навернулось это ваше самое КГБ, так туда ему и дорога, — щебетала Света, заглядывая в лицо Брониславы. — Пенсию хорошую тебе Федя успел сделать, да и выслужилась ты там неплохо. Здесь, в этой стране, долго без нового комитета не протянут, здесь такого просто быть не может. Кто же будет новых нэпманов к стенке ставить, а? Вон их сколько развелось, как их там, олигархами теперь кличут, да? Щас, товарищи пробздятся, отряхнутся, и, глядишь — воспрянут из пепла, как там… — она подняла вверх лицо и запела, округлив глаза и вскинув правую руку в пионерском салюте: — Пого-оня — погоня — погоня — погоня — в горячее-ей крови! Есть пу-ули в нагане и на-адо успеть… Слышь, а? — и, толкнув затихшую Цулю в бок локтем: — Было у вас КГБ, а теперь сделают ФБС какой-нибудь! Как тебе? Фёдор — Бронислава — Светлана, мать вашу так-растак! — Не звучит как-то, ФБС, — робко улыбаясь и поправляя растрепавшуюся причёску, пробормотала Бронислава Семёновна. — Ну, сделаем ФСБ, какая разница? — Светлана снова тряхнула Брониславу за плечи. — И диктатуру олигархата сделают, и к стенке кого надо поставят, и лагерей новых понастроят. И будет наш Федечка в этом ФСБ снова на коне, а старый конь борозды не испортит! И детки его в МГИМО как миленькие пойдут, и пусть попробуют Федькиных деточек в дипломаты не взять! — Не олигархата диктатура, а пролетариата, — пробормотала успокоившаяся Бронислава, осторожно промокая кончиками пальцев глаза. — Ну да, ну да, пролетариата, а как же… — Светлана вдруг вскочила и тревожно глянула в окошко. — Так, тут это, дело уже к утру, а я ещё до дому не наведалась, побегу-ка, перехвачу там, в подвальчике, часок-другой до подъёма… — Света старательно приладила на изнанку банного халата, на груди, старомодную брошку с мутным зелёным камушком. — Вот зверьё красномордое, как меня тогда топили-то, всё посдёргивали, все цацки, кроме этой. Вон, как серебро затемнелось, и камень от речной воды замутнел… — она спохватилась и строго глянула на Цулю. — Всё, сопли утёрли — и вперёд. Нам с тобой, Бронька, деваться от этой реки и тех развалин некуда, потому как родовое гнездо. Так что, телефонируй завтра Федьке, пусть на следующий год ещё одну ставку воспитательскую на отряды выбьет, на замену. Лучше уж мне на Зелёные Святки того, в подвале моём отсидеться, чтоб на будущее не рисковать. Терпежу нету, а тут ещё и мясокомбинат этот, со своими помоями в речку повадился. А с этим Владиком поговорю, не страдай, шуршать не будет. Кольку Гумилёва мне сегодня читал, идиот малолетний. А детки-то мои меня не узнали, Метла у них — вне подозрений, не переживай. Она легко вспорхнула на подоконник и, сидя там на корточках, лучезарно улыбнулась растрепанной Брониславе Семёновне. — И это, дочь, обиды-то на меня не держи. Будь моя воля, я бы тоже в МГИМО какое-нибудь тогда пошла, да и отчалили бы мы с тобой в направлении Стамбула, а то, глядишь, и на Ривьеру. Но, как уж вышло, так вышло, — она развела руками и спрыгнула вниз, став на землю у окна первого этажа и положив руки на подоконник. — Брониславой, тебя, кстати, в приюте красные назвали, я же тебя Сонечкой хотела. Да вот, только покрестить-то не успела… Услышав это, Бронислава Семёновна вздрогнула и повернулась к окну, но там уже было пусто. А ночь уже светлела между кронами сосен; где-то далеко, скорее всего у реки, за лесом, пел запоздавшийся до середины июня соловей; с улицы приятно несло прохладой и влажной хвоей. Втянув эти запахи глубоко-глубоко, Бронислава отёрла заплаканное лицо и медленно, одну за другой, вынула шпильки из давно растрепавшейся причёски, крепко зажав их в кулачке. Она закрыла глаза, подняла лицо кверху, под холодные лучи уже заходящей луны, и тихо что-то шептала про себя, медленно раздеваясь. — Панночка, панночка, панночка помэрла… помэрла… Будем, будем её хороныти… — о прошлом думать не хотелось, прошлое уходило всё дальше и дальше, изредка всплывая на поверхность мутных вод местного пляжа кровавой пеной отходов мясокомбината, да силуэтом давно разрушенного дома на пригорке у леса. Бронислава Семёновна никогда не ходила на тот пляж. Это была всего лишь очередная первая смена, со всеми этими Зелёными Святками, Ивана Купалами и печальной годовщиной нападения большевистского отряда особого назначения на летнюю дачу одного надворного советника. Так начиналось каждое лето, но потом всё неизбежно налаживалось, входило в привычную колею и текло, шло само по себе дальше, к концу лагерного сезона. Дело шло к утру, и самое время было пойти полежать, подремать под всё ещё не остывшим слоем голубоватой, чистейшей артезианской воды в лагерном бассейне, в котором уж точно не будет плавать поросячья кровь с плохими, химическими гормонами. И свои шпильки она спрячет как надо, все до одной, чтобы их никто никогда не подобрал. Бронислава Семёновна аккуратно сложила их на трюмо, за выцветший портрет Феликса Эдмундовича, заодно смахнув с него пыль сухонькой рукой. И она твёрдо знала, теперь была уверена, что всё будет хорошо. И даже её беспутная, бедовая русалка-мать так считала: в этой стране без комитетов безопасности, без лагерей и тоталитарной, вездесущей и всеохватывающей силы — никуда. Прежнюю свою родину, уже отжившую, преданную прежними хозяевами жизни, спешно растаскиваемую по частям, Бронислава Семёновна всегда любила. Но сейчас всё менялось; на остатках старого, уже разрушенного мира, где она вроде бы неплохо прижилась, зарождалось что-то новое. Совсем другой, пока не очень понятного строя режим. А задача каждого нового режима — умело прикинуться Родиной. И Федечка именно сейчас делал всё, чтобы утвердиться там, в Москве, при новых хозяевах, а то и примкнуть к ним, устроиться получше. Но Бронислава Семёновна верила в удачливость сына, в его блестящую карьеру; верила в свою новую, грядущую Родину, и не представляла себе, не хотела думать о плохом. Она верила, так же беззаветно и искренне, как и раньше, что всё у них с Федечкой будет хорошо. Значит, и у её внучков всё сбудется, и у них со Светланой — тоже, и этот сезон в чудесном лагере «Подводник» — далеко не последний. А когда мечты сбываются — это прекрасно.