Первая смена

— Это что, что это вы тут делаете, позвольте узнать? — голос Брониславы Семёновны, Цули, заставил Владика подпрыгнуть и оставить в покое дверь конторы лагеря. — Бронислава Семёновна, мне очень нужно срочно позвонить! — он почти кричал, хаотично жестикулируя и приплясывая на месте. — Тут ЧП, тут нападение… я не знаю, что произошло, но Светка из третьего отряда, она, кажется, с ума со… — Чего? — лицо Цули вытянулось и даже, как показалось Владу, слегка перекосилось. — Владислав Игоревич, вы что, на солнце перегрелись? А ну-ка, дыхните, дыхните-ка на меня! Владислав, оторопев, несколько секунд смотрел на Цулю, соображая. Да, чего уж говорить, видок у него сейчас был, мягко говоря, помятый. А вот Цуля — Цуля была образцом достоинства, порядочности и выглядела соотвественно. Старшая вожатая была в светло-голубом спортивном костюме, застёгнутом почти до горла, со своей всегдашней гугулей на голове: эдаким рулетиком из начинающих седеть волос, закинутым куда-то набок и совершенно без косметики. Наверное, когда-то и она была хороша, но всегдашнее подозрительное выражение её остренького, какого-то засушенного лица всё портило. — Так что произошло, любезный? И где Светлана Александровна, скажите-ка мне на милость? — её сухие тонкие губы чеканили каждое слово, а небольшие серые глаза бывалой сорокалетней майорши шарили по его расхристанной фигуре, отмечая всё: грязные джинсы с не застёгнутой ширинкой, мятую рубашку нараспах и лохматую голову в песке. — Да вы изрядно пьяны? — Откройте, мне срочно позвонить! — Владислав понимал, что нужно всё спокойно объяснить, но не представлял себе, как будет это всё рассказывать ей, старшей вожатой Брониславе Семёновне Цупровой. — Я в милицию должен позвонить, слышите? — Вот вам милиция, — неуловимо ловким, каким-то скупым и быстрым движением Цуля резко вытянула к его носу раскрытое удостоверение — и это была она, настоящая ментовская ксива. Вернее, даже не ментовская, а покруче. Тёмно-бордовая, толстенькая корочка, с Цулиной фотографией в форме и с погонами, с таким же рулетиком набок на голове — и с настоящими синими печатями, где полагается. — Идите к себе, Владислав Игоревич, проспитесь, — она ещё поводила раскрытой ксивой перед его носом, закрепляя эффект, потом со звуком захлопнула и куда-то так же оперативно и быстро припрятала, как и достала до этого. — Об этой ситуации мы знаем гораздо больше вас, и, как вы понимаете, у нас всё под контролем. — У кого это, у вас? Под контролем… — Владислав пробормотал и запнулся. Все его догадки, да и не только его, сбывались: Цуля оказалась даже не ментом, а кгбэшником. Вот это номер! Он с трудом сглотнул и робко кивнул, сразу спасовав перед неоспоримым авторитетом этих трёх букв: Ка, Гэ и Бэ. Всё стало на свои места: все эти Цулины строгости и замашки заправского прапорщика; её подозрительность и фанатичная пунктуальность, и даже вечно застёгнутый до самого горла спортивный костюм с белыми двойными лампасами. Всё это теперь напоминало ему маршальские лампасы на параде и даже самому захотелось подтянуться, застегнуть ширинку и вытряхнуть песок из волос. Пусть, пусть эта вся коммуниздия с её протокольными, бездушными обрядами почитания давно мумифицированных вождей канула в Лету, такие штуки, как Комитет безопасности, не тонут. Ох, не тонут… Тут его порядком тряхнуло, и по телу, до самых кончиков пальцев на ногах, пробежала мелкая дрожь. — И всё же, Бронислава Семёновна, я как вспомню она, она… Света, она такое творила, она меня… — Я знаю. Мы знаем, — Цуля, кивнув и качнув своим рулетиком на голове, авторитетно поправилась ещё раз: — Мы, Владислав Игоревич, держим всё на контроле, здесь целая группа сотрудников, не волнуйтесь. Действует банда по распространению нового, особо опасного синтетического наркотика. Вы же понимаете, границы только-только открылись, и оттуда хлынуло не пойми что. — Но Света, она… — ему вдруг стало невыносимо всего жаль — и понимание накатило, расслабив и тут же уничтожив парализующий страх и ужас. — Света же, она же не виновата, да? — Мы во всём разберёмся, — Цуля решительно повернула его, ухватив за рукава рубашки и направив в сторону его отрядного корпуса с деревянной верандой. Она явно не желала его слушать. — А вы идите, идите. Я попрошу уборщицу проследить за вашими детьми. Ступайте, Владислав, отдыхайте. В её голосе явно слышались нотки раздражения, нетерпения и неодобрения, и это совершенно неожиданно согрело Владику душу. Да, он мешается, он тут лишний. Наверняка Цуля, здесь, в лагере, не одна, кто-то ещё из хозблока и сторожей в деле с КГБ, и он только мешается в их нелёгкой, сложной полевой работе. Погоны Цули на фотографии в ксиве выглядели так внушительно, а её толчки в его спину заметно преумножали приятное ощущение надёжности и помогали двигаться в выбранном направлении. Выбранном не им, а этой строгой, уверенной и такой знающей женщиной-майором. Вся прошлая насмешливая брезгливость по отношению к Цуле и всей этой пошлой, уходящей «коммуниздии» куда-то пропала, ей хотелось доверять и даже восхищаться! И Владислав был искренне восхищён. И очень хотелось спать, и больше всего на свете сейчас не хотелось думать, вспоминать то, что произошло на пляже. Владислав был напуган, обманут в чём-то и, конечно же, был очень сильно обижен… Очень, очень нехорошо всё вышло. Бронислава Семёновна осталась одна в наступающих сумерках, в затихающем лагере, у запертых на ночь дверей конторы. Она быстро поправила выбившуюся из рулетика прядь волос и тихонько ругнулась. Похлопала себя по карманам треников в поисках пачки сигарет, но потом вспомнила, что не брала их с собой, они остались в комнате. Помимо детей Владикова отряда, наверняка, подопечные загулявшей Светланы тоже остались бесхозными. И она решительно двинулась в ту сторону. А в третьем отряде уже происходило неладное. На веранде толклись почти все: и мальчики и девочки, жужжа и кружась как мухи вокруг некоего эпицентра. Прибавив скорости, Бронислава Семёновна, к своему счастью, не нашла там Светлану. На веранде вместе с детьми топталась дворничиха Захаровна, но спрашивать у неё что-то было бесполезно. На скамеечке бочком сидела растрепанная девочка, Катя Сазонова, и почти весь отряд был здесь, растревоженный как пчелиный улей. — Броньславна Семённа, Броньславна Семённа! — Нина Писаренко ринулась к ней, растолкав всех остальных. — А Катю панночка ухватила! А я ещё утром говорила, не ты первая эту брошечку заметила, я её первая увидела, а ты просто схватила быстрей! А она стала панночку вызывать, а мы все стали тоже за нею повторять, а она… — Стоп! Писаренко, что тут произошло? — Да утопленница её чуть в лес не стащила, мертвячка! — Лёша Присёлкин с горящими от возбуждения глазами встрял в их разговор. — Точно вам грю, как есть, мертвячка! Местные рассказывали, она тут ещё с прошлого года пасётся, и с позапрошлого, и вообще, мы ж её, получается, сами вызвали, Верку подняли – на двух пальцах, представляете?! А Катька… — Так. Всё! Все по комнатам! Умылись, нет? Тогда за полотенцами — умываться и спать! На-а раз — два — три! Сейчас буду по комнатам проверять порядок и готовность ко сну! До отбоя пятнадцать минут! — В голосе старшей вожатой послышались металлические нотки, и ребята засуетились, потому что Цуля никогда не была похожа на ласковую, всегда чуть сонную Метлу. — А где Светлана Альсандровна? — Лёша, уже выскочив из нижней пацаньей комнаты с полотенцем, повис на дверной ручке, не давая снующим туда-сюда другим мальчишкам увлечь его прочь. — А почему её нету? — Она… Светлана Александровна сегодня пишет воспитательный план, понятно? Я сама за вами пригляжу. — Да бли-ин… — Лёша разочарованно обвис, и его тут же увлекли наружу, на веранду, а потом — в общем потоке ребятни — к умывальнику у соседнего корпуса. — Катя? Катя, что произошло? — старшая вожатая присела к Сазоновой, которая всё так же безучастно сидела на скамейке, под отрядной газетой с девизом, речёвкой и изображением смеющихся пионеров: девочки и мальчика. Пионерская организация уже изжила себя, но по инерции красные галстуки всё ещё рисовали. — Она на меня вон там, — Катя вытянула руку и показала в сторону неосвещённого газона с плакучими ивами, — вон там напала и стала хватать вот так. Девочка сделала несколько угловатых и резких движений, похватав себя руками за локти и шею. Белая трикотажная футболка была слегка надорвана у неё слева, под ключицей. — Та-ак, — Бонислава Сергеевна сглотнула, снова проведя руками по бокам и тут же спохватившись. — А кто это был, Катя? Кто тебя хватал, ты узнала его? Катя посмотрела на неё осоловелыми, ничего не выражающими глазами. — Мальчишки побежали, она и отстала, — Катя погладила дрожащей рукой надорванную футболку. — Она брошечку украла, схватила — и оторвала… — Фараонки — оне такие, — Захаровна, оставшаяся с ними на опустевшей веранде, мелко закивала, поправляя на голове газовый платочек с полосками золотистого люрекса. — Как чего ухватють у неё, скрадут, так она с живого не слезеть! Пока себе, значить, вещчь ту взад не возвернёть. — Так, всё! — Бронислава Семёновна резко встала, прихватив под локоть заторможенную Катю. — Валентина Захаровна, отведите-ка девочку в медпункт, пусть ей дадут… Там разберутся, что давать. И никаких разговоров с ребёнком на эту тему! Вообще ни с кем. Вы слышите меня, Валентина Захаровна? — А чего ж не слышать? Как сказано, так и сделаем, — Захаровна засуетилась, явно напуганная суровым тоном начальства. — Пойдём-ка, пойдём, моя хорошая. У мендпункте поспишь, там за тобою присмотрють, что б никто не баловал…

***

В комнате было совсем темно, но Бронислава Семёновна не стала зажигать свет. Она остановилась на пороге, следя за тем, как медленно, словно водоросль под водой, колышется на стене тень от занавески в лучах горящего перед корпусом фонаря. Снова похлопав себя по карманам, протянула руку к трюмо, взяв оттуда пачку сигарет. В зеркалах отражалась почти вся комната, и даже то, что было у Брониславы Семёновны за спиной. Откуда-то сзади, из бархатной тьмы, протянулась тонкая белая рука с зажигалкой. Мелькнула искра запала, потом вспыхнула полосочка яркого огонька. Так и не прикурив, Бронислава Семёновна медленно обернулась, уже взяв в тонкие губы сигарету. — Прикуривай, прикуривай, не стесняйся, — но огонёк тут же погас, когда она потянулась к нему. — Дай сюда, — Бронислава Семёновна говорила раздражённым, даже немного капризным голосом, но зажигалка так же быстро нырнула обратно во тьму, как и появилась. — Я же просила тебя не курить. По крайней мере, при мне! Бронислава Семёновна включила свет, вынула сигарету изо рта и, щурясь от яркого света, повернулась. В кресле, закинув ногу на ногу, сидела вожатая третьего отряда, совершенно голая и растрёпанная, Светлана Александровна. И всё же, несмотря на измазанные в подсыхающем иле ноги, на слипшиеся от влаги волосы и потёкшую тушь — она была хороша. — Боже мой, боже мой… — пролепетала Бронислава Сергеевна, а потом всё-таки сама дотянулась до зажигалки и прикурила дрожащей рукой. Часы в холле центрального корпуса пробили полночь.