Что ни вечер

— Нет, ты не будешь спать на этом ковре. — Нет, я не собираюсь есть принесённого тобой голубя. — Нет, либо я тебя расчёсываю, либо я к тебе даже не прикасаюсь. Зверь напротив него издаёт предупреждающий рык, словно вот-вот, секунда, и бросится, разорвёт на части, прокусит шею, сожрёт с потрохами, костями и прочим. А Итан стоит как ни в чём ни бывало и постукивает по ладони расчёской. Зелёненькой такой, с солнышком. Он же знает, кто здесь настоящий хищник. Зверь бросается, разевая пасть, отталкиваясь мощными лапами от пола деревянной лачужки. Итан слегка наклоняется в сторону и ловит животное в захват, валит его на пол, по которому они катаются клубком рук и лап. Зверь сильный и опытный, но у человека есть всегда срабатывающее оружие. Итан прилагает усилие и валит волка на бок, прижимая к полу, и, зарываясь лицом в шерсть, кусает за загривок, набирая целый рот невкусных волосинок. Зверь затихает, не дёргается больше, только дышит тихо-тихо. Подчиняется. Итан берёт в руки выпавшую было расчёску — вот так и живут. Шерсть больше седая, чем чёрная, но Итан любит её и такой. Он проводит руками по шерстистой шее, загривку, бокам. Медлит, но опускает руку на живот. Светлые глаза смотрят на него выжидающе-вопросительно. Сделает или нет? Итан редко отказывает себе в удовольствии, поэтому начинает чесать живот, сначала не спеша, потом энергичнее, пониже слева от пупка и, да, он улыбается, видя, как волк начинает дёргать лапой в такт его почёсываниям. Шутка затягивается, поэтому в какой-то момент Итан обнаруживает, что его рука лежит на вполне себе человеческом животе мужчины средних лет. — Что-то ты увлекся, — хрипло и, может, только самую малость недовольно. И он тянется к Итану, наверх, хватая руками за плечи, всё ближе и ближе к лицу, прикусывает нижнюю губу на мгновение, но отстраняется. И смотрит так голодно и жадно. Присвоить. Заклеймить. Сожрать. Итан знает все эти эмоции наизусть, благо с этим зверем он вместе уже давно. Собственник. И он сам тянется к нему, трётся носом о щеку, спускается к линии челюсти, лижет коротко, улыбаясь, чувствуя, как чужие руки с плеч перешли на спину, на лопатки, как сжимают сквозь рубашку. — Лишнее. Односложно. Ясно. Один разорвёт, если второй не снимет. Конечно, Карлу легко говорить, он же, когда обратно превращается, сразу голый. Если только волосы не считать за одежду, тогда бы Итан ещё поспорил, кто из них более одетый. — Тогда отпусти. — Ещё чего. И рубашка рвётся под когтями, превращаясь в лоскуты, свисая на Итане одной сплошной тряпкой. Итан в отместку прикусывает Карлу основание шеи, несильно, но ощутимо, след быстро сойдёт. Он щекочет место укуса языком, когда чувствует, как напрягаются сильные мышцы под его руками. Он немного отстраняется. Смотрит. Тело Карла — один сплошной рубец. Он не старый по меркам оборотней, просто повидал слишком много дерьма. Стычки за территорию, за добычу, за… партнёра. Куча шрамов везде и всюду: на груди, на руках, на животе, ногах, даже шее и лице. Итан любит проводить по ним пальцами и целовать, вылизывать, тереться. А Карл — такая громадная зверюга — так и тает под его руками и губами, и недовольно рычит, когда он отстраняется. Был бы хвост — забил бы им, прося ласки, как собака. Сейчас Карл наготове. Глаза блестят и в них не только жажда партнёра. Расчёт. Хочет чего-то, но не знает, как озвучить, или выкинуть какую-то штуку и застать Итана врасплох. Итан как всегда всё ломает. Наклоняется к Карлу и целует. Медленно и неспеша, чтобы в следующую секунду прикусить губу. И зверь рычит. Карл рывком переворачивает Итана на спину и теперь нависает сверху, так опасно близко, что спутанные волосы касаются лица. Он упирается руками ему в плечи, прижимая к полу, и исследует уже давно изученное тело. Трётся о шею, задевает зубами вену, ту самую, на которой вся жизнь держится. Итан вздрагивает и дышит рвано. А Карл не думает останавливаться, двигается ниже, слизывая капли солёного пота тут и там, вдыхая запах. Для него весь мир — запахи. Самые разные. Трава, дождь, солнце, друг, враг. Итан. Это не смесь даже, а что-то совершенно иное, что-то его, личное, необъяснимое. Настолько приятное, что хочется впитать в себя, через кожу, слизистые, прямо в сердце. Чтоб разило за километр, чтоб каждая шавка знала, чей он цепной пёс. Итан голый наполовину и это не нравится никому из присутствующих. Карл отпускает руки и, прижавшись лбом животу Итана, мучает его джинсы. Специально елозит тканью, задевая уже болезненный стояк, чтобы раззадорить, хотя, казалось бы, куда уж. А Итан дёргает бёдрами, крутится, не в силах оставаться на месте. Уже готов озвучить угрозу, когда штаны резко оказываются где-то в области колен, а после вообще улетают далеко в неизвестность. — И как будем утолять голод сегодня? — Итан придвигается по ковру чуть ближе. — Тривиально. И улыбается, зараза. С клыками, по волчьи, как любит — чтобы всё внутри сначала замерло, а потом пустилось бегом. Глаза, тем временем, наливаются желтизной. Карл наклоняется, облизывается, разевает пасть. И лижет. От яиц, по стволу, до головки. Без клыков, очень нежно. Итана мотает из-за этих крайностей. От того, какой же Карл невозможный, насколько дикий внешне и какой домашний внутренне. Что они могут сколько угодно цапаться и ссориться, а стоит одному другого приласкать и всё сразу в прошлом. Его член накрывают губы и становится влажно. И хорошо. Итан решает посмотреть на Карла и натыкается на жёлтые глаза, смотрящие на него в упор. Карл, не разрывая контакта, опускается на его член до упора. Головкой Итан чувствует нёбо. Он откидывает голову обратно на ковёр, пока в его голове и груди что-то взрывается. Что-то ужасно тёплое, смущающее и собственническое. Язык, губы, зубы — всё скользит по его члену, перемешивая ощущения и создавая что-то невообразимое, что Итан задыхается. Он болезненно-разочарованно стонет, когда чувствует пустоту на месте жаркого рта. — Я передумал, — хриплое. Дыхание скользит от паха, к пупку, через сосок, до шеи, прямо под ухом. — Трахни меня. Итан согласен. Сейчас он, блять, на что угодно согласен, ведь этот невозможный сейчас так близко, что мозги набекрень. Хотя, нет, одна граница есть. — Смазка? — У самого ведь голос не лучше, словно марафон пробежал и упадёт вот-вот. — Нет. — Отпустишь? — Больше риторическое. — Нет. — Значит, не трахну. Зверь злится. Рычит где-то в глотке, а Итану плевать, у него принципы. На сухую нельзя и точка, как бы ни хотелось. Плавали, знаем, потом ни сидеть ни ходить нормально нельзя. — Я тебя сожру. Со всеми твоими правилами, заёбами и принципами. Обглодаю каждую кость, от мала до велика. — Отравишься, — фыркает Итан и тянет его на себя для поцелуя. Хотя это, скорее, какой-то странный долгий укус. За губу, за язык, вот вообще не эстетично, какой-нибудь ипохондрик умер бы на месте от подобного. Но им нормально, даже больше — им хорошо. Итан хватает Карла за член. Вот так вот просто, сжать-разжать, вверх-вниз, погладить большим пальцем головку и по новой. Карл толкается, нарушая заданный ритм. Что поделать, тоже любит ломать чужие планы. На Итана смотрят абсолютно жёлтые звериные глаза. Карл близок, и это видно. На глазах количество волос на нём увеличивается и меняется их структура, делаясь чем-то средним между человеческим волосом и звериной шерстью. Удлиняются и заостряются клыки. Это медленная метаморфоза, Карл не то чтобы её контролирует, но Итан знает, что окончательно в волка он не превратиться. Озвереет немного, да и всего. Карл упирается руками в пол — ковер, не важно — и всё тело у него дрожит. Он распахивает глаза, когда они касаются член к члену, теперь в одной ладони, а Итан улыбается так довольно и самоуверенно, словно выиграл какой-то невъебический приз. Всё, что Карл может сейчас — наслаждаться дрочкой и ощущениями, а своё великое желание о причинении удовольствия засунуть себе же в задницу. Ничего, он сделает это потом. Ощущения накрывают волнами, одна за другой. Им горячо, им жарко, им хорошо. Вот так, кожа к коже, без единой преграды. Карл рычит, намекая, что стоит ускорить ритм. Но Итан жадный, сейчас ему нужно всё, что ему могут дать. Не позволяет двигаться рвано, пережимает в какой-то момент основание члена и слышит натуральный скулёж. Крышу в этот момент срывает и уносит куда-то далеко, возможно, к тем же отброшенным штанам. Он кусает. В плечо, буквально вгрызается, до синяка, до соли и железа, а рука там сама уже двигается так, как надо, чтобы двоим хорошо до одури. Карл задыхается, чуть не падает, держится на дрожащих руках и силе воли. Поймали. Заклеймили. В глазах Итана буквально горит "мой, мой, мой". Ничей больше. Желающих дохера, он-то знает, но он, если надо, хоть с дробовиком, хоть с ножом, хоть с голыми руками полезет отстаивать своего зверя. Саморучно свернёт шею каждому, кто посмеет покуситься на его счастье. Карл знает. Карл кончает, выплёскиваясь Итану на живот, и застывает, загнанно дыша. Итан следует за ним. Карл заваливается на бок, когда перестаёт чувствовать руку на своём члене, протягивает руку, закидывает Итану на затылок и тянет к себе. Целуются медленно, размеренно, с перерывами на подышать, посасывая губы, запинаясь языками. Карл чувствует, как палец водит по его боку, вырисовывая какие-то вензеля. Почти щекотно. — Вставай, а то мне всю оставшуюся жизнь придётся разминать тебе спину. — Итан тянет его наверх. — Я не против, — и, тем не менее, он встаёт, заодно подхватывая валяющуюся на полу тряпку, некогда бывшую рубашкой. Итан падает на диван, как только до него доходит, а Карл не спешит, наоборот, присаживается рядом и вытирает Итану живот. Он наблюдает за ним полуприкрытыми глазами, когда Карл подносит рубашку к носу и жадно вдыхает её запах. В глазах в последний раз на сегодня отражается что-то животное. Зверь внутри него успокаивается и теперь хочет только ласки и сна. Он ложится на пол рядом с диваном и изменяет тело. Метаморфоза медленная, потому что ему лень, но уже через полминуты Итану в ладонь тычется мокрый волчий нос. Итан гладит, проводит по щеке, чешет за ухом, и зверь сползает вниз. Итан хмыкает. Теперь они оба уставшие и измотанные и до расчёсывания никому нет никакого дела. Он не против. Переворачивается на живот, свешивая руку с дивана, чтобы касаться грубой шерсти и мягкого подшерстка, чтобы кожей ощущать, как поднимается и опускается чужая грудная клетка. Так и быть, сейчас — сон, завтра — косметические процедуры.