Успокой свои соски

Если бы у вас была возможность, какую сверхспособность вы бы выбрали? В детстве Антон мечтал об умении летать — по стандарту; потом, в начальной школе — о возможности выводить двойки из дневника; а в старших классах он, хотя и не был преисполнен ненависти, всеми фибрами души лелеял мечту о способности затыкать рот надоедливым болтунам из его класса, учителям, с пеной у рта доказывающим свою правоту, и просто людям, которым не терпелось попиздеть о том о сём. Сейчас Антон хочет одного — уметь отключать жару. — Они там в своей небесной канцелярии вообще крышечкой поехали? — А это уже не Антон. Это Арсений. И он с детства любит зиму. — У тя щас глаз лопнет. Сядь, — устало крякает Антон с пола, даже не глядя на соседа, и отчаянно теребит футболку в надежде хоть как-то охладиться. В целом, это единственный доступный способ: окно сказало: «Пока, мальчики, вы меня доебали», — ещё в самом начале и теперь не открывается; вентилятор сдох спустя двадцать минут непрерывной работы, ибо кто в общагу будет завозить новую технику; а вода, даже напрочь ледяная, испаряется на теле за ноль секунд, так что её только внутрь, но пить воду из-под крана в общаге — весьма сомнительное занятие. — Мы обречены на вечные страдания! — Боже-блять, Арсений, успокой свои соски, молю, — Антон показушно откидывает голову, и от кармы (не той, которая из сериала «Фальсификация») прилетает пизда (метафорическая, хотя Антон и обычных боится): он стукается о стену. Не то чтобы ему больно — тут скорее стена пострадала от атаки тупой головы. Но хорошо, что не лбом: у Антона там рога! Он же упёртый, как баран. А Арсению и правда не помешает успокоиться, и он молча, под охи и ахи Антона, вылетает из комнаты, чудом успевая не закрыть дверь по его просьбе. Обоим вмиг становится чуть легче: Арс спускается на первый этаж (хуй знает зачем, если честно, может, его успокаивает ходьба туда-сюда), а Антона обдаёт слабым сквозняком, но этого достаточно, чтобы блаженно улыбнуться и потянуться рукой вперёд, словно за чем-то эфемерным, уходящим.

***

Как оказывается, Арсению много не надо — спустя минут пять он снова оказывается в их комнате, но уже с полуторалитровой бутылкой холодной воды. Антон всё такая же сморщенная креветка, только теперь уже валяется на полу и больше похож на, собственно, креветку. — Рота, подъём, я пить принёс, — с напускной деловитостью говорит Арсений, хотя нотки заёбанности безбожно проскакивают в его голосе. Антон реагирует не сразу, а потом поднимает на него красные глаза и покачивается из стороны в сторону, как маленький котёнок после долгого сна. От Арсения веет холодком, и Антон снова тянется к нему мордочкой, пока по лбу не прилетает той самой холодной бутылкой. — О-о, да ты совсем уже сварился. На, попей, охладись. — Откуда ты… Где? — вялым языком ворочает Антон, принимая тару с таким торжественным и благодарным видом, будто это чаша Понсе-де-Лиона, а в ней не что иное, как слеза русалки, и, выпив сей божественный напиток, он исцелится от всех болезней, станет моложе, богаче и счастливее, а ещё хуй до среды будет стоять. Хотя он у него и так: он же кровь с молоком (которое на губах ещё не обсохло). — Если за столько лет жизни в общаге ни разу не слышал про… то мне не о чем с тобой разговаривать, — выпендривается Арсений, не упуская шанса драматично отмахнуться рукой, надменно вздёрнуть нос и, усевшись на кровать, закинуть ногу на ногу. — Совсем напекло? — Да шучу, — помявшись буквально секунду, отвечает он, опускает голову и рассматривает лежащие на коленях руки. — У Влада с первого этажа выпросил. За минет. Лишь приблизившись к горлышку бутылки, Антон так и замирает, охуевше пялится на, как он называет его сейчас в голове, «приёбнутого». А потом как ни в чём ни бывало спрашивает надменно: — Так быстро? — и снова делает глоток. — Он скорострел, — поясняет Арсений, переключив своё внимание уже на низ футболки, держит лицо камнем какое-то время, но в итоге не выдерживает, и сквозь тонкие стены общежития просачивается его гогот в соседние пустые комнаты. Кроме них на этаже, в общем-то, остался лишь Эдик, и тот свалил в кино с каким-то «спутником», хотя все прекрасно знают, как неровно он дышит к одному из первокурсников. — А у тебя рот рабочий, да? — Антон поднимается на ноги, делает ещё пару глотков и после точно так же заливается смехом. — Абсолютно, — уже серьёзнее отвечает Арсений и отбирает воду. — Смотри, — и обхватывает горлышко губами так, будто реально готов отсосать бутылке. Сквозь прозрачный пластик видно, как он скользит языком внутрь, гладит стенки, и лицо у него становится, как у рыбы, из-за втянутых щёк. Антон сначала залипает откровенно, хотя и не понимает ни черта, но скоро рассудок взывает к нему. — Ну всё, бля, прекрати, я понял, что ты первая сосалка на деревне. — Он показушно морщится и отворачивается. Какое-то время в комнате царит тишина, только Арсений шумно глотает (не сперму) и Антон освежается своим несвежим дыханием. Дверь по-прежнему открыта, но толк от этого ровным счётом никакой, и Антон принимает радикально решение — снять футболку. — Короче, буква ю, там у ЧБД новый выпуск — не ищи меня, — отрезает он, откидываясь на кровати и затыкая уши наушниками.

***

Арсений находит себе занятие в виде книги и в целом доволен жизнью ровно до того момента, как история не заканчивается. Он тяжко вздыхает, прикладываясь об эту самую книгу лбом, агрессивно переворачивается на бок, к стене лицом, и читает теперь какие-то научные статьи — больше нечего, — чтобы при любом удобном случае подушнить, ну или завладеть чьим-нибудь вниманием посредством своей псевдообразованности. Слёзы от смеха у Антона к тому моменту заканчиваются, и он просто крякает, пердит и задыхается, когда телефон оповещает о низком уровне заряда. Не отрываясь от просмотра, он поднимается, на ощупь рыщет зарядку, не глядя, поэтому и не с первого раза, вставляет в розетку, и, спокойный, валится обратно, но спустя несколько минут приходит повторное оповещение, но уже о более низком заряде — пять процентов. Тут Антон уже настораживается, лезет к розетке, дёргает провод в разные стороны, искренне думая, что проблема в этом. Ругаясь себе под нос, он перекочёвывает к другой розетке, но и там неудача. После (не)весёлых игр с выключателем, до него, в конце концов, доходит. — Заебись, свет вырубили, — констатирует таким жалким тоном, будто после этого ЖКХ должно голограммой возникнуть перед его носом, принести сердечные извинения и компенсацию за причинённый моральный и в каком-то плане физический ущерб, немедленно включить свет, предварительно поменяв лампочки со старых и затратных на новые светлые энергосберегающие. Арсений в ответ многозначительно молчит. — А-а-арс, у тебя нет повера? — Снова молчание. — А-а-а-арс, ну дай, по-братски. Тот наконец оборачивается, и вид у него такой испуганный, будто Антон просит на него покакать. — Дать?.. — Повер. Банку. Зарядку. Как ты эту чудо-хуйню беспроводную называешь? — Он озирается по сторонам, но искомого предмета не находит. Арсений выдыхает и лезет в рюкзак. Спустя долгие годы (секунд двадцать) копошения в куче вещей — словно дна у этого рюкзака нет — он торжественно вручает устройство. — Сука, вы угораете? — нажав на кнопку, сокрушается Антон, потому что в глаз ему угрожающе светит мигающий голубой огонёк, как будто говорящий: «Хуй тебе, Антошка, в ладошку, а не зарядка». — Пойду у коменды спрошу, чё за дела. Арсений грустно смотрит на свои оставшиеся пять процентов. — Людк, ну это вообще трындец! Представляешь, звоню я им, а они мне говорят: «Авария на электростанции, а у работников машина на полпути закипела от жары, так шо света не будет как минимум до позднего вечера»! Да, во всём районе, говорят, нет. Необходимость что-то спрашивать отпадает мигом. — Ну пиздец! — драматично заключает Антон и на эмоциях громко хлопает дверью. — Никакой радости в этом доме! — Что на этот раз? — Арсений теребит футболку, потому что былой какой-никакой сквознячок из коридора исчезает, а за окном все так же угрожающе ебашит солнце в тридцать четыре градуса. — Света до вечера не будет! Во всём районе! — Напускно радостный тон Антона в контексте с происходящим вообще не вдохновляет, а его большой палец едва ли не впечатывается Арсу в подбородок, но тот умело откланяется и падает в подушки. — Может, у кого-то есть повер? Пойду у ребят поспрашиваю. — Арсений как обычно не теряет оптимизма и, будто в жопу ужаленный, подскакивает, летит к двери, желая заодно и воздуха вдохнуть, но чуть не выбивает себе плечо: дверь будто забетонировали. Но упорства в Арсении столько же, сколько и снобизма, и он терзает несчастную дверь, а точнее ручку, которая на соплях только и держится. — Заебись! Я сдохну от жары и клаустрофобии в одной комнате с самым занудным занудой! Это ли не мечта молодого студента?! Никакой фобии, а тем более клаустро, у Антона нет, но вот умением раздувать драму на пустом месте он заразился явно от Арсения. Тот выдыхает, и, будь они в мультике, пар от гнева пошёл бы изо всех щелей буквально. — То есть ты, — угрожающе начинает он, медленно поворачиваясь, — злой и недовольный на весь мир, психуешь и хлопаешь дверью, механизм которой и так на ладан дышит, а потом предъявляешь мне что-то? На попей водички, остуди свой пыл! Он действительно предлагает воду, но как-то невежливо: бутылка с громким звуком прилетает Антону по носу, ибо тот, потерявший бдительность, не успевает отреагировать. — Ты ещё и драчун! — Только если через «о». — Через «о» я тоже могу, — лыбится Антон, будто ничего и не произошло вовсе. — Ну вот чё ты улыбаешься, Шастун? Арсений устало кряхтит, присаживаясь на кровать, и падает лицом в ладони. Не то чтобы он против остаться взаперти с Антоном в одной комнате — он мечтает об этом, но не может ручаться за взаимность. Раньше его преследовала железобетонная уверенность в том, что все, кто ему нравился, испытывают хотя бы отдалённо похожие чувства, но часто ошибался и в итоге пришёл к здравой оценке происходящего. Сейчас он думает, что Антон не стопроцентный, но натурал, и смотрит на него лишь как на «приёбнутого» соседа — тот даже называл его так вслух! — а о том, что Арсений для него последний человек, с которым он хотел бы провести время в такой ситуации, не стоит и говорить. Сам Арсений человек простой: видит красивого парня — на автомате вписывает в список его потенциальных партнёров, но сначала лишь карандашом, а то вдруг снова промахнётся, или подкаты не сработают, или разонравится скоро. Когда Антона подселили в середине зимы, Арсений только фыркал, твердил самому себе, что это птичка не его полёта, но продолжал засматриваться, объясняя опять же самому себе, что он просто изучает человека, привыкает — всё-таки вместе жить. Доизучался. Осознанность прошла испытания похлеще огня, воды и медных труб. Как уже известно, изначально Арсений вёл себя как недоступная сука, к которой никто свои яйца подкатывать и не собирался. Вообще симпатия сразу заявила о своих намерениях, но уважающий себя парень в красных штанах сказал: «Отъебись. Хочу — иду, блять, хочу — не иду. Мне похуй, ты мне не хозяин, в целом». Потом пошла стадия неосознанных выпадов. Ну знаете, когда выпрямляешь спину, убираешь второй подбородок и выпячиваешь жопу, если он появляется рядом, смотришь томно, разговариваешь на тон ниже, одновременно ловя кринж с абсурдности и жалости своего же поведения. Потом, особенно в моментах, когда Антон упоминал каких-то девушек, с которыми спит или встречается на пару дней, приходилось загоняться пару-тройку (десятков) раз, мол, он такой охуенный, властный и смешной, да и вообще солнышко, но светит далеко не всем и вовсе не одинаково. В какой-то момент дошло до того, что Арс искал такой же одноразовый секс, но, естественно, с парнями, хотя помогало это ненадолго. И вот он наконец забил, растратил надежду, что что-то ему перепадёт, хотя и продолжает иногда своей больной фантазией создавать идеальную жизнь, а в простой вежливости наивно видеть симпатию или хотя бы её зачатки. — Потому что дрочка — лучшая терапия, залог успеха и приятное времяпрепровождение, — подорвавшись, выпаливает Антон и всё-таки касается пострадавшего места двумя пальцами скорее даже формально, чтобы проверить, не сломался ли нос, ибо остальное не так страшно, и Арсений залипает: шастунские руки всегда были его слабостью, особенно когда они без колец и браслетов и видно выпирающие косточки и набухшие венки. Вот кто-кто, а он явно перегрелся. — Я не отрицаю, что дрочить круто и полезно для жизни, но ты же понимаешь, что дело сейчас вообще не в этом? Способность Антона сохранять спокойствие, позитив и абсолютный похуизм Арсения часто поражает с хорошей стороны, но иногда выводит из себя по щелчку пальцев (Антоновых красивых пальцев) ((которые Арсений не против бы был ощутить в своей заднице, но он пока не думал об этом так глубоко)). — Мы заперты здесь в лучшем случае на пару часов, почему бы не устроить вечер откровенных разговоров? — Потому что мы заперты здесь в лучшем случае на пару часов! — повторяет Арсений, но заметно громче и более возмущённо. — Это во-первых. Во-вторых, за окном ни хуя не вечер, а в-третьих, с чего ты решил, что я захочу вести с тобой откровенные разговоры? Для пущей драматичности ему не хватает подскочить с кровати, разъярённо замахать руками и повысит голос на пару тонов, чтобы ещё и слюна брызгала во все стороны, но Арсений и так экспрессивно сыграл, тем более в такую жару. Антон смотрит на всё это крайне скептически, но не дёргается, а, дождавшись конца тирады, уверенно хватает немного уже потеплевшую за это время (конечно, ведь такой накал страстей) бутылку и беззлобно бросает. — На, охладись! Остуди свой пыл, блять, Арсений, и успокой свои соски. Соски и правда напряглись, и такая проницательность их смущает, так что, не будь они прикрыты тканью футболки, выглядели бы совершенно смущёнными и даже больше возмущёнными, мол, почему ты вообще о нас думаешь. — Думаешь о моих сосках? — не удерживается Арсений и отпивает пару глотков, потому что окно и дверь по-прежнему закрыты, а облаков на небе явно не ожидается. — Выражение такое есть, дурак. Наконец наступает пауза, Антон думает, что сидеть в такой ситуации в футболке — издевательство и совершеннейшая глупость, а ещё он понимает, что действительно иногда задумывается о сосках Арсения. А потом как-то неосознанно, от того и неожиданно всё же оголяет свой торс, проводит рукой по груди, нарочно задевая соски, и хмыкает — ничего особенного. И тут же молниеносно появляется мысль, что, если сам Арсений чувствителен в этом месте, он бы делал с сосками всё, что необходимо, лишь бы доставить удовольствие. И так выясняется, что в комнате не перегрелись только тараканы, спрятавшиеся в тёмном холодном месте.

***

Если поначалу это было ещё хоть как-то переносимо, то спустя час ничегонеделания, пустых разговоров, а иногда даже парочки смешных шуток становится уже не смешно и из занятий (более или менее адекватных) остаётся пялить либо в потолок, либо на шастунский торс, пускай и без красивого рельефа, либо на его же пальцы. Арсений медленно и постепенно плывёт, сам того не замечая, а начавшиеся вдруг те самые откровенные разговоры пробуждают интерес и ещё большую симпатию, ибо только самый бездушный и чёрствый человек не будет умиляться с того, как Антон однажды подобрал на улице целую корзину котят, потом ухаживал втайне от родителей, с горечью осознавая, что если узнают, то отругают, и в итоге удачно раздал в хорошие руки. По натуре Арсений скрытный до чёртиков, но, хотя и увиливая, рассказывает про свою первую любовь, иногда проскакивают истории из школы, но в основном он увлечённо расспрашивает Антона о деталях его рассказов. Выясняется, что он очень любит кино, особенно классическое, по типу Тарантино, и к фантастике питает не меньшую страсть, восхищаясь Ноланом. А потом, в какой-то момент, заходит речь о «Доводе» и… — Нет, ну ты видел Паттинсона в этой роли? Это ж валить и трахать. Хотя такому даже я отдался бы. Первая реакция Арсения — тупо и агрессивно кивать головой, как болванчик, соглашаясь. Вторая — непонимание. И третья — полнейший ахуй. — Подожди, в смысле… На лице Антона застывает такое выражение, будто его спросили, как ему удаётся бесшумно пукать в чьём-то присутствии. — В самом прямом его проявлении, Арс. Роберт охуенный, и если ты щас это будешь отрицать, я тебя в окно выкину и не посмотрю, что оно не открывается. — Он угрожающе дёргает бровями и выставляет указательный палец, словно маленького ребёнка припугивает. — Ладно, буду считать, что это просто комплимент такой. Мимике Шастуна завидуют все и всегда, но некоторые побаиваются за его брови и правильно делают: иногда они рискуют взметнуться в потолок и ненароком пробить его. И сейчас они решили, что момент подходящий. — Ты типа гомофоб?.. Теперь очередь Арсения удивляться. Да, ярый гомофоб, который, чтобы возненавидеть геев ещё сильнее пробует встречаться с парнями, ебаться с ними в жопу и пихает в себя всё: от пальцев до (продезинфицированных) ручек (если забывает после отдыха дома взять игрушки в общагу, ну или если хочется просто иных ощущений). Арсений до такой степени гомофоб, что залипает на парня, который подумал, что он гомофоб. Выждав пару секунд, переведя дыхание и шумно сглотнув, Арс делает каменное лицо и с колотящимся сердцем выдаёт: — Я гей. Жаль, у Антона лоб не настолько большой, чтобы бровям было, где разгуляться, а то, бедные, прячутся в прилипшей к вспотевшей коже, кудрявой чёлке. — Нихуя себе. «То есть, у меня есть шанс», — проглатывает он мысль (а мог бы сперму). — Может, ты гомофоб? Или латентный гей? Всё верно, Арсений, лучшая защита — нападение. — Э-э-э, хуй знает. — Хуй-то точно знает. — Ну вставало пару раз на мальчика… Ков. Вот это оговорочка по Фрейду. Вся эта тема вообще сомнительная, разговор заходит явно не в ту степь, и надо бы было на корню всё это обрубить ещё вначале и просто уткнуться в какие-нибудь книжки, но кто же знал, что безобидная беседа о любимых фильмах заведёт их в такие дебри. Теперь, как говорится, ебитесь, как хотите. До этого (пока ещё) не дошло (слава Галактазавру) ((а может, Мэрлоу)). — То есть ты ещё и педофил? — не выкупив сути, ещё больше охуевает Арсений. — А ты, оказывается, дебил. — Не поспоришь. — На парней, на мужчин — как тебе ещё объяснить? — Да ты мне вообще ничего не должен объяснять, — фыркает Арс, хотя в тоне голоса нет намёка на укор или стандартные «ты мне ничего не должен», «я не обижаюсь» и «это твоё право», которые чаще всего являются открытым пиздежом. — Так ты первый спросил, алло. — Справедливо. — Хуем по лбу не дало? — Лучше бы дало… — шепчет Антон, но взгляда от Арсения почему-то отвести не может. Тот закатывает глаза, цяжко вздыхает и приваливается спиной к стене. Она холодная, и это хоть какая-то хорошая вещь за последнее время, но всё портит футболка или вспотевшая спина — тут оба хороши, ибо одно к другому прилипает и весь кайф улетучивается. Ему неловко о таком говорить, но ещё более постыдным для него будет сделать это, не спросив. — Я… Могу снять футболку? Жарко. — Наконец-то выяснил, что есть хотя бы какой-то шанс, и решил снова соблазнить меня? — Антон зачёсывает чёлку, и Арсений готов умереть и смотрит не то чтобы без издёвки в глазах, а даже с неким давлением (определённо сексуальным: тут даже поехавшим идиотом быть не надо, чтобы такое заметить). Арсений снова фыркает — у него скоро фыркалка сломается — и футболку всё же тянет наверх, облегчённо выдыхая. А потом до него доходит. — В каком смысле «наконец-то выяснил» и «снова соблазнить»? — Боже, Арс, только тупой или полностью слепой, глухой и немой не заметит твоего поведения. Не знаю, правда, может, это всё бред или я утрирую, потому что мне хочется так думать, но выглядит реально как подкаты. Это всё, конечно, хорошо, просто замечательно, но предупреждать как-то можно? Потому что Арсения готов хватить инфаркт, потому что одно дело — надумывать себе хорошую жизнь, а другое — осознавать, что, вероятнее всего, не так уж всё это и надуманно. Нет, он несомненно осознаёт свою привлекательность, часто ею пользуется (иногда даже очень), но комплексы, у него есть комплексы. Приехали на поезде из пубертата и бодро машут ручками, самонадеянно думая, что им тут рады. Да и вообще в голове иногда появляется мысль, что испытывать симпатию не взаимно порой даже круче: страдаешь себе спокойно, выкладываешь истории с порой кристально чистыми намёками и лелеешь мечты об отношениях. Потом просто мечтать становится не о чем, словно добиваешься цели, а, что дальше делать, не знаешь. У Арсения такое было и не раз, и, наверное, поэтому он отнекивался вначале от симпатии, прекрасно зная, как это может закончиться. — Э-э-э… Ладно? — Наступает неловкая пауза. Какая ирония: два соседа по комнате в общаге сидят взаперти, в тридцати четырёх градусную жару, с голыми торсами и обсуждают гейскую тему. — И давно ты… Ну, понял? — Пару недель назад, может, хуй помню. — Почему молчал? — Это наверняка самый тупой вопрос, какой можно было задать в такой ситуации, но Арсений не уснёт и даже не умрёт, пока не узнает. — А что я должен был сказать? Я вообще ещё не до конца определился с ориентацией. Арсений с секунду многозначительно молчит, а потом предлагает: — Есть один способ… — но не успевает договорить. — Засосаться? — Антон говорит это таким тоном, будто бы он в своём познании настолько преисполнился, что как будто бы уже сто триллионов миллиардов лет… В общем, тон человека заебавшегося до такой степени, что уже смирился с несчастной своей участью. И Арсений ещё смотрит по-щенячьи так, немного даже с сожалением и улыбается совершенно не обаятельно (хотя для Антона его улыбка самая светлая, замечательная и яркая в мире, какой бы ни была ситуация). — Даже если сейчас тебе это кажется сущим бредом, спустя время, — а я напомню, что сидеть вот так вот нам ещё долго, — ты дойдёшь до последней кондиции. В нашем случае — до голых пососушек. — Как самоуверенно, — буркает Шаст, ухмыляясь, и укладывается на подушки, не менее самоуверенно закидывая руки за голову, продолжая, к слову, похабно улыбаться. — Я тебя не принуждаю! Статус предложения «добровольно-принудительный». — Арсений закидывает ногу на ногу и чешет предплечье, ощущая, как от всплывших в голове сцен этих самых посасушек действительно пульсируют соски. Чёрт бы побрал их чувствительность! Лицо Антона искажается скептическим выражением, словно своим крошечным (не то что член) мозгом он доходит наконец до такой простой истины, что сейчас произошла наёбка для уёбка. — Добровольно-принудительная — это как? — Он приподнимается на кровати, со смешинкой в глазах смотрит на Арса. — Типа я могу выбрать, но тебе в целом похуй, так что при любом раскладе мы будем сосаться? — Типа того, — хмыкает Арсений и удивляется, куда так быстро улетучились неловкость, смущение и стыд. Антон ухмыляется, возвращается в прежнее положение и думает (если процесс перемешивания каши из бессвязных мыслей можно так назвать). Предложение весьма заманчивое, но в груди жгут сомнения. Арсений не похож на человека, который всеми правдами и неправдами подталкивал бы на сомнительную авантюру лишь бы поглумиться и распустить пару новых слухов по общаге, ибо в своём признании он показался Антону искренним. Но загвоздка вся в том, что он боится промахнуться, разочароваться, а им ведь в одной комнате жить потом как-никак. Конечно, можно переехать, обсудить всё спокойно, и, быть может, обойдётся всё, но сейчас самокопания окутывают с головой, в которой на задворках сознания болтается «don't kill my vibe».

***

Навыками убеждения Арсений владеет едва ли не в совершенстве, поэтому спустя недолгие сорок минут, когда Антон уже завершает стадию принятия и готовится принять решение, они стоят посреди комнаты, смотрят друг на друга как два дебила и всё с ноги на ногу переминаются. — Да блин, Шаст, тебе же не пять лет, ну! — гундит Арсений, а у самого сердце в пятки сейчас ускачет — и тушите свет. А, точно, он уже. — Ты обещал не давить! А вот с обещаниями у Арсения действительно туговато. Он цокает, складывает руки на груди и с снобистским выражением лица интересуется бестактно, в открытую, забыв о всех своих принципах: — Ты когда-нибудь парня целовал? Антон мнётся с секунду, а потом неуверенно машет головой в стороны. — А вообще… — Арсений сходит почти на шёпот, приближаясь к чужому лицу, пытаясь распознать какую-никакую эмоцию, и провоцирует: — целовался? — Бля, да за кого ты меня принимаешь? Целовался я и трахался. Есть ещё выше показатель или это верх? Арсений вопросы игнорирует и лишь напирает увереннее: — И хорошо целовался-то хоть? Или так, губами прижался — и уже чмок. В провокациях он тоже силён. Может, семейное, может, нажитое, а может, сериалов российских пересмотрел и геройствует теперь. — Хорошо я целовался, хорошо! — У Антона разве что пар из ушей не идёт, а так нет, что вы, он абсолютно спокоен, так, словно миллиард лет прожил в Тибете и познал Дзен. — Ну так покажи, — тон негромкий, но напирающий, и сам Арсений напирает, почти уронив соседа на кровать дерзкими движениями головы. Искра, буря и безумие — хуйня из-под коня, придумщики которой специализировались лишь на сопливых фильмах, сериалах и книгах. В реале же всё происходит либо как в замедленном действии — то есть не красиво, как в том же кино, а так, будто у вас, героев, резко появляется синдром Дауна или вас хватает инсульт, потому что говорите и действуете вы как ленивцы из мультика «Зверополис», — либо молниеносно, быстро, мгновенно. Так и тут: не успевает Арсений протянуть последнюю согласную своим в пару секунд охрипшим голосом, как губы Антона уже накрывают его собственные. Так быстро, что глазам не хватает времени среагировать и закрыться, потому что кто-то придумал, что целоваться с открытыми глазами — кринж. Ничего и не кринж вовсе. Вы вообще целовались, когда веки полуоткрыты и вы с партнёром улыбаетесь слабо, потому что визуальный контакт, по факту, самый пиздецкий пиздец. Но у них ещё много времени. (Не)послушные руки, те самые, от вида которых Арсений кончил бы, не прикасаясь к себе, лезут к животу или талии — пока не особо понятно, — и Арсений реально готов вот так вот позорно спустить в штаны, потому что недели недотраха настойчиво стучат в дверь с табличкой «нервная система» и угрожают расправой. В последнее время Арсений вообще мало трахался, и, хотя предложения были, он отказывал, аргументируя это вовсе не тем, что «я другому отдана и буду век ему верна», а тем, что «ну как-то они все мне не нравятся…». А не нравились как раз потому, что Арсений «другому отдана». И этот другой сейчас не делает ровным счётом ничего сверхъестественного, просто целует, но Арсений уже за это готов отдаться. Он наконец прикрывает веки, зажмуривается и мягко отвечает на поцелуй. Становится ещё жарче, соски просят внимания, но напирать не хочется, так что приходится ждать, когда Антон отлипнет сам, а там уже по ситуации. Он отстраняется спустя ещё пару секунд на такое маленькое расстояние, что его с полной уверенностью можно назвать жалким, облизывает губы, но не решается открыть глаза. Вспотевшие ладони всё так же покоятся на талии — теперь становится понятно, — а дыхание сбивается. — Только попробуй сказать, что это не самый лучший поцелуй в твоей жизни, — усмехается Шастун и отчётливо чувствует бабочек в животе, но не пугается, не отталкивает и не бежит сломя голову, хотя и не куда в принципе, а наоборот улыбается мягко и пьяным взглядом исследует каждую родинку и морщинку на лице Арсения. А потом тот смеётся тихо, склонив голову и упершись ладошками в голую грудь напротив, и у Антона словно крылья вырастают. — Целью было определить твою ориентацию, — увиливает Арс и сам отшатывается на пару сантиметров. В кончиках пальцев пульсирует желание задержать ладони на тёплой, немного вспотевшей чужой груди, но он обещал не давить. Все те страхи, что его мало-мальские чувства пропадут после поцелуя или объятий, оказались никчёмными, про них Арсений забыл ровно в ту секунду, как Антон подался вперёд, чтобы столкнуться с ним губами. Теперь в голове набатом бьют мысли о том, что им самой судьбой суждено встречаться, жениться, завести детей, пять собак и восемь кошек, собственный сад во дворе собственного дома, а потом и умереть в один день, а ещё чтобы гроб совместный тоже был, но так далеко Арсений пока не заходит. Сомнений в том, что он втрескался, пускай пока и не по уши, не остаётся никаких, а значит, это повод устроить вечеринку! Было бы где. — Ну я пока ни хуя не понял, если честно. — Намекаешь на продолжение? — Арсений игриво закусывает губу и заглядывает в зелёные, словно сочная свежескошенная трава, глаза. — Нет. И снова целует. Притягивает за талию ближе, и тело током пробивает от соприкосновения с чужой грудью (не женской, ого!). Арсеньевские соски (не сосочки и уж тем более не вкусовые) ликуют, и всё его существо вспыхивает желанием — то в свою очередь берёт полный контроль над разумом, а над сердцем — и подавно. Антон напирает, подталкивает к чужой кровати и валит их, на удивление, аккуратно. В какой-то момент в ход идут языки, и слюны становится больше, так что губы и кожа вокруг них блестят и звуки получаются «хлюпающими». — То есть ты так решил время потратить? — в перерывах между поцелуями язвит Арсений, а сам руками обвивает шею Антона и только тянет на себя. Тот ничего не отвечает, продолжая вылизывать чужой рот, после спускается на подбородок, мелко прикусывает, осмелившись, и, обмазав слюной щёки, висок и нос, переходит на ухо. Он звонко чмокает пару раз, обхватывает мочку губами и отпускает — та выскальзывает с чпокающим звуком. Дорожка из поцелуев ложится на шею, увиливает по ключице к груди и норовит спуститься ниже, но Арсений вдруг тормозит, обхватив ладонями Антоново лицо и чуть потянув на себя. — Ты уверен? Ты целовался-то, получается, сейчас впервые. А минет, между прочим, дело не из лёгких. Он не понаслышке знает, как страшно и стрёмно отсасывать в первый раз, ведь у всех же когда-то он случается, а быть хотя бы на восемьдесят процентов уверенным нельзя никогда. Если ты только не пробовал на огурцах или, если повезло, на резиновых хуях. Первый парень Арсения, с которым они зашли так далеко, поздравил его с дебютом, чуть не лишившись собственного члена из-за предательских зубов. Но Арсений не специально! Хотел бы откусить — откусил бы. — Шо я, порнуху, что ли, не смотрел? — Антон выгибает бровь, совершенно не видя в этом ничего сложного и нового. И ему отсасывали, значит, по наитию точно должен сориентироваться. — Гейскую? — И такую тоже, но ты с темы не съезжай. Стопанёшь, если чё не так, короче, — язык же у тебя есть. «Явно опытнее твоего», — хочет сказать Арсений, но язык как раз-таки не поворачивается: то ли из вежливости, мол, первый раз у парня, если не подбадривать, то хотя бы не чморить; то ли потому что, когда Антон стягивает хлопковые шорты, ткань задевает привставший член, заставляя кровь приливать с новой силой. Всё-таки недели недотраха не так уж и сильно сказываются, иначе встал бы ещё на том моменте, как они собирались с силами, чтобы поцеловаться. Но, как только Антон обхватывает всей рукой и после лижет по всей длине, голова пустеет, пальцы сжимают одеяло и рваный выдох слетает с губ. Движения несмелые, ладони потные и пальцы вдруг немного охладевают, но Антон держится достойно, продолжает облизывать член, словно леденец, иногда дует на головку, и Арсению вполне этого хватает. — А это даже прикольно, — задумчиво выдаёт Шастун. Он осмеливается взять в рот хотя бы на треть — сначала получается неплохо, он втягивает щёки, двигается плавно и помогает себе языком и рукой, но, увлёкшись, случайно цепляет зубами крайнюю плоть. Арсений шипит и инстинктивно дёргает бёдрами, на что Антон испуганно ойкает и отодвигается. — Ну я же говорил. Не умеешь срать — не мучай жопу. — Будь у нас презервативы и смазка, мучилась бы явно не моя жопа, — на ходу выкручивается Антон и в доказательство своих слов шлёпает Арса по голому бедру, улыбаясь. — Ты типа настолько самоуверенный? Не то чтобы Арсений против, чтобы его трахнули в жопу, но для первого раза это действительно круто, и не в смысле зашибись и классно, а в смысле «дохуя хочешь». Он до конца стягивает одежду и садится в позе лотоса — член смешно топорщится, и Антон посмеялся бы, но лишь сглатывает набежавшую слюну, потому что, как в том анекдоте, агрегат у соседа что надо. — Ну а ты что предлагаешь? Арсений пожимает плечами и губы поджимает, предлагает самый простой, но не менее подходящий вариант: — Как ты там говорил? Дрочка — приятное времяпрепровождение? Почему бы и нет. Антон засматривается, и в глазах у него сейчас наверняка сердечки, хотя Арсений не назвал бы это влюблённым или нежным взглядом, а подумал бы, что его сосед тот ещё торчок и в этот раз просто плюшка нормальная попалась, вштырила не по-детски — вот и сидит упоротый. — Почему бы и нет, — медленно повторяет он, придвигаясь обратно к Арсению, и снова целует. Поцелуи вообще главный атрибут их сегодняшних гейских посиделок, потому что обоим нравится, а, значит, и расслабляет. Арсений сжимает пальцами чужие плечи, обнимает и от накативших эмоций с нажимом проводит ногтями по спине. Думая было снова повалить его на кровать, Антон осекается и тянется к своей одежде. Когда они, уже оба голые и раскалённые до предела, готовы едва ли не сожрать друг друга, Попов наконец накрывает ладонью чужой член, с довольной улыбкой наблюдая, как Антон на эмоциях утыкается лбом ему в плечо и тихо постанывает. — Не думал, что мужские руки будут так приятно ощущаться на моём хуе. — Всё когда-то случается впервые, — улыбается Арс и задаёт рукой более ритмичный темп, чередуя с медленным, и иногда обводит головку большим пальцем. Отойдя от первой волны ощущений, Антон тоже продолжает дрочить ему. Оба стонут, целуются беспорядочно и свободными руками лапают друг друга, где достанут. Когда тебе дрочит другой человек, ощущения в самом деле другие. А когда этот человек питает к тебе взаимную симпатию, хотя бы как к личности, ещё лучше. Но острее чувствительность, когда это человек того же пола, а ты не отрицаешь свою ориентацию. Арсений не то чтобы не отрицает, и не то чтобы кричит на каждом углу что-то вроде «Мама, я гей! Папа, я гей!», но ощущения сейчас ловит космические. Он будто дорвался наконец до того, о чём так сильно грезил, но боялся себе признаться. Все мы люди живые, и представлять секс или что-то романтическое с кем-то, к кому нас тянет, абсолютно естественно и многим свойственно, но в силу своей кошачьей гордости не всегда принимаем этот факт спокойно. Сейчас Арсений понял, какой он долбоёб, но, в целом, если бы сам сейчас первый шаг не сделал, ничего бы не было, так что с чистой совестью он продолжает надрачивать Антону, мажет губами по его щекам и прикусывает мочку уха. — Хочешь отсосу? Антон удивлённо-восторженно распахивает глаза, в расширившихся зрачках которых в ту же секунду загорается желание, а в зелёных крапинках радужки проклёвывается мольба. Он тупо кивает, облизывая обсохшие губы, и уже хочет лечь, как Арсений сам закидывает ноги на стену, чтобы свисала только голова, наклоняет её и раскрывает рот. — Ебать ты ленивый, — картинно возмущается Антон со смешком в голосе и всё-таки встаёт. — Согласен, но это не единственная и не главная причина. Щас поймёшь. И сам направляет член. Смакует сначала, обводит языком, губами, причмокивает, а потом расслабляет горло, заглатывает наполовину и втягивает щёки, стараясь не задеть случайно зубами. Такой практикой он занимался лишь дважды, а один партнёр даже предложил в ответ отблагодарить. Арсений хватает Антона за руку, свободной придерживаясь за его бедро, и кладёт себе на горло. И он бы всё отдал, чтобы видеть сейчас его реакцию, но, к сожалению (хотя не то чтобы), видит только мошонку и смешно слипшиеся половинки. — А… В смысле, — Антон томно выдыхает, и Арс чувствует, как потеет чужая ладонь на его шее. — Охуеть. Можно, конечно, подумать, что Антон настолько неопытный даже в плане просмотра порно, а не в самом занятии сексом, что не знает про такой «трюк», но на самом деле он просто сильно под эмоциями и кайфом. А ещё Арсений пиздец красиво выгибается, когда Антон теребит и сжимает его соски по очереди или гладит по животу, и сосёт, пуская вибрацию стонами и мычанием. — Кончишь в рот, на лицо, или дрочкой закончим? — интересуется он, когда спустя время останавливается, переворачивается и утирает подбородок рукой. — Это звучит так охуенно, а я так устал, что мне даже похуй, — Антон и вправду едва не валится с ног, но упирается коленями в кровать, а потом и вовсе усаживается рядом с Арсом, — но-о… не совсем. Кончать в рот и на лицо это, конечно, супер, но… — Мысли путаются, говорить это кто. — Короче, блять… Ну нахуй. Ноль! — Он ждёт, пока Арс проржётся своим тихим замечательным смехом ему в плечо, и делает наконец вывод: — Давай дрочить. — Блин, это как в детстве, только там было про дружбу. — Арсения зовут не Остап, но его тоже понесло. Антон тактично затыкает его поцелуем, одновременно обхватывая рукой член, и жарко дышит в губы, когда отстраняется. Просто переживать жару — дело вполне обыденное для жителей средней полосы летом, но заниматься сексом в жару, не имея даже доступа к кислороду, не говоря уже о вентиляторах или кондиционерах, — пытка. Но приятная. До звёздочек перед глазами. И до седьмого пота, мелкими и оттого раздражающими нервы каплями стекающего по лбу, шее и спине, потому что разрядка близка, но до неё, как говорится, дожить надо. И оба уже заебавшиеся — во всех смыслах, — мокрые, уставшие и заведённые, но не только друг из-за друга, но и потому что а) их могут застукать, хотя вероятность мала, б) они грязные, а в комнате даже раковины нет, и Эд придёт нескоро. Уже сидя на бёдрах Антона и додрачивая самому себе, Арсений за малым не теряет рассудок: Шаст стискивает пальцами его бёдра и смотрит так горячо, кайфующий после оргазма, что невозможно не запрокинуть голову и распахнуть губы в хриплом стоне, забрызгивая спермой и свой, и чужой торсы. Антон тоже стонет и тянется, чтобы слизнуть текущую по Арсовой шее каплю пота — солоновато, но прикольно. Тот тут же приходит в себя, но продолжает машинально водить рукой по члену и смотрит ошеломлённо в глаза напротив. — Если будет хоть одна претензия, найти способ заткнуть тебе рот я смогу, — тут же отрезает Шастун, играет бровями для пущей серьёзности. — Да лучше бы ты сперму слизал, блин! Знаешь, сколько… У Антона с обещаниями наоборот ладно — он затыкает Арса поцелуем и сильнее сжимает в ладонях бёдра, даже шлёпает пару раз, чтоб уж наверняка.

***

— О, свет дали! — радуется Антон, готовый прыгать и хлопать в ладоши, ибо это действительно хорошая новость. — Ну наконец-то… Скорость Арсения, несущегося к розетке с зарядкой, чтобы поставить телефон и попросить наконец кого-нибудь их освободить, по-любому проиграла бы скорости света. К сожалению, техника до такого ещё не дошла (по крайней мере, Арсений не владеет супер-быстрыми гаджетами), и приходится ждать какое-то время, чтобы узнать, что их спаситель, Эд, уже в пути. Воды из принесённой Арсом бутылки хватает, чтобы намочить полотенце и вытереть хотя бы лицо и остатки спермы с кожи, но в общем и целом ребята выглядят не просто помятыми, но будто отпизженными жизнью — от жары больше досталось. Та, к слову, начинает спадать, ибо за окном заметно темнеет. И атмосфера в комнате была бы романтичной до зуда в жопе, если бы не запах пота, секса и шастунского пердежа, прости, господи. — Вот это денёк, конечно… —охает Антон, наконец-то натянув шорты, и присаживается на свою кровать: на сегодня контакта хватит. Пока Арсений сам не захочет. А он смотрит украдкой, по-лисьи, оторвавшись от телефона, в котором строчил на закрытку в твиттер о своём немереном счастье, и кусает щёку изнутри. Сомнения по-прежнему его едят, хотя после оргазма не так яростно. Твёрдые убеждения в том, что он вовсе не нуждается в отношениях, пошатнулись, дамба чувств дала трещину, а остатки разума начали сдавать, и теперь только гадать и остаётся, когда сердце возьмёт узды правления в свои руки, пускай и метафорические. — Ну… тебе понравилось? Как ощущения? — спрашивает осторожно, всё же отложив телефон, и обнимает себя за колени. — Спрашиваешь? Было бомбически, особенно когда ты… ну вообще-то, делал примерно всё, но минет… Не знал, что это так охуенно ощущается. Надо чаще практиковать такое, — он подмигивает, опираясь руками на кровать позади себя. И для самого себя неожиданно дотягивается своей стопой до арсеньевской, и без намёков или игривости просто сжимает пальцы, как червячок, подбираясь чуть выше и останавливается. — Не знаю… Сейчас я после оргазма толком не отошёл ещё и думать сложно, но мы обязательно поговорим и повторим, если захочешь. Но мне определённо понравилось, да. Он устало улыбается, Арсений копирует, и в комнате на время повисает тишина, комфортная для обоих, которая обволакивает их, сплетает в единое целое, но ключ в двери поворачивается неожиданно — Попов мелко вздрагивает, немедленно переводя взгляд на оную, когда как Шаст чуть подвисает и продолжает по-дурацки лыбиться. — Ну что, кролики, как прошло? — О, да, это Эд. Как он докатился до жизни такой? История долгая, да и мы не в тиктоке, да и кому оно надо, когда тут Попов с Шастуном поебались — ебать событие! — Чья бы корова мычала, блять, — огрызается отмеревший Антон. — Хотя в твоём случае булка. Или утка. Смотря что подразумевается под «коровой». Татуированная моська искажается в таком выражении лица, будто Эду предложили мочу вместо лимонада, а он и повёлся. — Какой ты душный, пиздец, — качает головой и идёт к окну: в комнате действительно душно и воняет всяким. — Да от нашей, блять, между прочим, комнаты за километр несёт сексом, спермой и потом. Тебе занудство половым путём передалось, Антох? Он дёргает ручку, и та поддаётся с той же лёгкостью, с какой отдаются парни и девушки на трассе любому дальнобойщику. Арсений был, конечно, осведомлён о том, на что способен его рот, но сейчас он в полной мере осознаёт, как широко тот может открываться. А для Антоновых бровей бесконечность всё-таки не предел. — Ебать, охуеть не встать. Это что, блять, явление Христа народу или твоим рукам открыты все двери и окна? — Каламбуров, видимо, ты тоже у него понабрался, — парирует Эд, кивая на Арса. — Короче, вы меня доебали. Идите мыться, а то от таких запахов даже тараканы подохнут, а у меня, между прочим, уже друзья появились: Жора и Вальдемар — и подружелюбнее вас будут! Антон фыркает первым и встаёт — Арсений копирует его как добропорядочный синхронист.

***

— ЖКХ совсем охуели! И даже спустя время Антон бесконечно может сыпать претензии к тем, кто имеет власть над регуляцией температуры в их родной общаге. Он ставит две кружки горячего чая на тумбочку рядом с кроватями — сдвинуть их они с Арсением решили после третьего секса, когда поняли, что засыпать в обнимку гораздо комфортнее, даже если за окном жара, хотя сейчас это как нельзя кстати: погоду за окном жарой можно назвать, только если вы долбоёб конченый, — выпрыгивает из шлёпанцев и со всеми конечностями забирается в тёплый домик уюта и спокойствия, где Арсений снова читает какой-то науч-поп. Антон бесцеремонно выхватывает телефон, прячет за спиной и ставит ультиматум: — Отдам, если трижды поцелуешь. — Я тебе золотая рыбка, что ли? — бурчит Арсений, а сам жмётся ближе, но телефон отбирать и не планирует вовсе — обнимает за плечи и трётся щекой о щёку — тепло. Колюче, но тепло. — Ну по знаку зодиака точно рыбка, а для меня самая золотая, — Антон мягко улыбается и первый ворует воздух. За всё время их поцелуи почти не поменялись: всё такие же мягкие, нежные и иногда переходят в необузданную страсть или разгорающийся пожар, который даже тонны антоновской слюны не потушат. — А вы всё милуетесь, голубки, — душнит Эд, шлёпая мокрыми от воды шлёпанцами. От оголённых участков его тела идёт пар. — Хорошо хоть прикрылись чутка, а то я бы прям на вас и сблеванул. Виновники торжества оборачиваются и почти одновременно хихикают. — Щи-и-ищь, остуди свой пар, братан, — елейно тянет Антон. — Горячую воду дали? — с надеждой спрашивает Арсений, высовывая нос из-под одеяла, отчего Антон пихает его в бок, мол, холодно. Эдик в ответ лишь мычит. — Ты хочешь, чтобы мы вдвойне поджарились в душе? — Шаст играет бровями. Или брови играют Шастом. — Вряд ли кто-то оценит гейский секс в общажном душе, но ты можешь попробовать ко мне поприставать… — Какие же вы отвратительные… — Телефон Эда раздаётся не менее недовольным звуком звонка. — Да, мой сладкий?